Екатерина Балобанова – Рейнские легенды (страница 7)

— Смелые люди живут здесь, — сказал себе Курд, въезжая в ворота замка. Но на дворе было тихо... весь зарос он травой и нигде не было ни следа человеческой жизни; даже собаки не лаяли. — Даже жутко как-то, — подумал Курд, — и если бы не родной Рейн и не знакомые места, можно было бы принять замок этот за заколдованный и испугаться его тишины.

Затрубил Курд — одно только эхо отвечало ему. Подождал, подождал Курд и слез с коня, пустил его на траву на дворе и запер ворота, а сам пошел в башню, где светился огонь, — дверь и туда стояла открытая настежь. Ощупью добрался он до верхней галереи и вошел в освещенный восковыми свечами большой зал. За столом посреди зала сидела девушка; она была погружена в такую глубокую задумчивость, что не слыхала шагов рыцаря. Подошел к ней Курд и остановился, — никогда не видал он такой красавицы!

Подняла она на него глаза и улыбнулась. Стал рыцарь перед ней на колена, как того требовал тогдашний обычай, и взял ее за руку — рука была холодна, как лед, да и лицо ее скорее напоминало мраморную статую, чем живое существо.

— Прости, прекрасная владетельница замка, усталому рыцарю, что нарушает он твой покой и позволь ему переночевать здесь! — сказал он.

Улыбнулась девушка, но молча кивнула головой в знак согласия, а затем встала и вышла из комнаты.

Остался Курд посреди зала не зная, что ему делать, и боясь снять оружие. Через минуту дверь отворилась и опять увидал он красавицу: стояла она на пороге и, протягивая руку, приглашала его в другой зал. Курд вошел. Перед ним был роскошно убранный стол, а на нем — множество всяких блюд и напитков. Девушка села и Курд поместился рядом с нею. Внимательной хозяйкой следила она за рыцарем: передавала ему кушанья, наливала вина, переменяла приборы, но все это делала она молча, хотя улыбка и не сходила с ее бледного лица, и сама ничего не ела и не пила.

— Ты, вероятно, дочь владетеля этого замка? — спросил ее Курд.

Девушка молча кивнула головой.

— А родители твои живы?

Губы девушки зашевелились, и она вздохнула, как будто ответ стоил ей большого труда, наконец, показывая рукой на целый ряд портретов, которыми были увешаны все стены, она прошептала:

— Все умерли, и я осталась одна на свете!

Понял тогда рыцарь причину ее грусти, бледности и уединенной жизни, и стало ему жаль ее, бесконечно жаль! Жалость, выпитое вино, красота одинокой девушки, все это разом охватило его и он, не помня себя, обнял красавицу и попросил ее сделаться его женой.

Радостно улыбнулась девушка и глаза ее заблистали, как звезды.

— Я полюбила тебя, рыцарь, в первую же минуту нашего свидания; никто никогда еще не пленял моего сердца так, как ты. Но завтра уедешь ты и забудешь меня. Обвенчаемся же сейчас, и я буду так счастлива, так счастлива, как никогда в жизни! Обвенчаемся сейчас в нашей замковой часовне!

Хотел было возразить Курд, что венчаться теперь, ночью, в пустом замке, без свидетелей, не сказавши ничего матери, не получив ее благословения, казалось ему совершенно невозможным. Но вино шумело у него в голове, красавица шептала такие страстные слова, что ничего не отвечал он ей, а только сжимал ее в своих объятиях, не замечая, что несмотря на всю страстность ее речей, от нее веяло холодом.

— Поцелуй меня, моя дорогая!

— О нет, нет, после венца... не теперь... — шептала девушка.

— Но мы здесь одни, как же можем мы устроить нашу свадьбу?

Не успел рыцарь проговорить этих слов, как раздались на лестнице тяжелые шаги и вошли два старых рыцаря в старомодном вооружении. Подошли они к Курду, надели ему на палец золотое кольцо, а на голову венок из розмаринов; потом подошли к девушке и надели ей на палец золотое кольцо, но венка на голову не надели и, взяв в руки зажженные факелы, повели Курда и его невесту по длинным пустым залам замка.

— Не похоже это на жилище живых людей! — думал Курд, с ужасом оглядываясь по сторонам: кругом него так и шмыгали летучие мыши и совы, чуть не стаями носившиеся по этим пустым разрушенным залам.

Наконец странная процессия спустилась в нижний этаж замка и вошла в часовню. Глубокий мрак царил здесь и при слабом свете факелов было видно, что проходили они замковым склепом мимо надгробных памятников. Невеста подошла к одной могиле, дотронулась до лежавшей на ней медной фигуры епископа в полном облачении — епископ тотчас же поднялся во весь рост и под сводами гулко раздались его тяжелые шаги. В часовне были зажжены все свечи, и епископ, встав у алтаря и повернув свое медное лицо к Курду, гробовым голосом спросил его:

— Берешь ли ты, Курд фон Штейн, в супруги стоящую перед тобой Берту фон Виндек?

Курд дрожал, как осиновый лист, — вино окончательно испарилось из его головы, и язык его, окаменевший от страха, не мог произнести ни слова: Берта фон Виндек, отравившая своего жениха, умерла триста лет тому назад. Не мог не знать этого Курд как житель берегов Рейна!

Долго ждал ответа епископ, и медное лицо его становилось гневно и грозно... но тут запел петух, и часы ближайшей церкви пробили два.

Свечи вдруг погасли... раздался пронзительный совиный крик и все исчезло.... Курд остался один. Словно белый туман закружился перед рыцарем, холодный порыв ветра ворвался в часовню и раздался такой удар грома, что затряслись замковые своды, и Курд упал без чувств на холодный пол могильного склепа.

Утром, когда он очнулся, он с удивлением увидал себя лежащим на траве посреди замкового двора, и конь его спокойно пасся около него.

Уезжая, Курд оглянулся на замок: стоял он по-прежнему мрачный и безмолвный, двери и окна его были наглухо заколочены и только верхние окна галереи, где с вечера светился огонь, стояли открытые настежь, и рамы жалобно скрипели от ветра, покачиваясь на своих перержавевших петлях.

«Однако Курд не дожил и до следующего лета: нельзя безнаказанно заглянуть в лицо смерти!» — говорили старики.

Рейнский Соловей

На самом берегу Рейна, на старинной, оставшейся еще от времен римлян дороге виднеются и теперь почерневшие развалины замка. Говорят, будто бы этот замок принадлежал когда-то франкским королям, и что до крестовых походов владели им их прямые потомки.

Последние владетели замка из этого франкского рода, брат и сестра, Гуг и Мария, были оба молоды и отважны, но особенно отличалась храбростью и мужеством Мария. Она скакала верхом не хуже своего брата, всегда впереди всех была на охоте и владела копьем и мечом лучше любого рыцаря. Ростом была она головой выше всех других женщин и вообще ничем не напоминала голубооких красавиц Германии. Видно было, что не немецкого она рода! Была она черна, как араб, глаза ее горели, как угли, а курчавые волосы были скорее похожи на шерсть, чем на шелковистые косы девушек ее возраста. Но зато была она откровенна, кротка и добра и знала так много, что могла легко переспорить любого ученого того времени: сама переводила Плавта, свободно говорила по-гречески, разбирала еврейские книги, могла даже составить по звездам гороскоп каждого человека.

На пирах не бывало лучшего рассказчика про старину. А как пела она! Бывало, как запоет, затихнет и Рейн, умолкнут леса и замрет вся природа!

Не красива была Мария, а женихов в замке у них толпилось видимо-невидимо: такая слава шла про Рейнского Соловья, как ее звали. Но была она давно обручена с Конрадом Боппард, соседним маркграфом, — с детства обручили их отцы и любила Мария больше всех на свете своего жениха. Конрад был голубоокий красавец, немного ленивый, но отважный рыцарь. Очень любил он слушать песни Марии; кажется, слушал бы их целый век, но стыдился, что его невеста черна, как араб, скачет верхом, бьется на турнирах, точно какая-нибудь эфиопка-язычница.

Ну вот кликнул клич германский император, чтобы собирались рыцари в Палестину на освобождение Гроба Господня. Гуг откликнулся на призыв императора, но Конрад остался дома: биться готов был он, но походов и лишений не любил граф Боппард! Хотелось Гугу еще до своего отъезда обвенчать сестру, но Конрад объявил, что теперь не время жениться: теперь и женатые рыцари оставляют своих жен!

— Да, разумеется, те, что идут в Палестину, а ведь ты остаешься, ленивец!

Рассердился Конрад и резко сказал:

— Неужели по-твоему только и дела на свете, что биться с неверными в далекой стране? Вот когда уйдете вы биться с ними, а разбойники да хищники воспользуются вашим отсутствием и нападут и разграбят ваши замки, что-то будет тогда с вашими близкими и с вашими владениями без таких ленивцев, как я?

— Этого-то я и боюсь! — отвечал Гуг. — Останется у нас в замке одна Мария — где же справиться женщине со всеми невзгодами?

Вместо ответа засмеялся Конрад и показал на Марию. Стояла она, гордо опираясь на свой меч, и была чуть не целой головой выше брата и жениха.

— Разумеется, Конрад прав, — сказала она, — время ли теперь затевать пиры и свадьбы? А владения наши охранить я сумею и одна.

Уехал Гуг в Палестину. Конрад целые дни лежал у ног своей невесты и слушал ее песни. Расцвела и даже похорошела Мария. Но когда Боппард оставался один, он невольно сравнивал свою невесту с другими девушками, и очень огорчался, что непохожа она ни на невесту Гуга, ни на жену его брата!

— Сегодня я видел соловья, какая это некрасивая серая птица! — сказал раз Конрад Марии.