Екатерина Архипова – Исповедь страждущего. Ужасы (страница 7)

Исполины двигались шумно, шелестя травой и листьями, но не обмениваясь словами или звуками. Куда они шли и как отыскивали путь в темноте – оставалось для Рады загадкой. В нос просачивался запах грязных, зловонных тел, и ее замутило. Когда глаза привыкли к мраку и разглядели ветви, стволы и голые спины существ резче, она разглядела впереди небольшую поляну, на которую они вскоре вышли. В окружении высокой пожухлой травы стоял массивный плоский камень, шириной с человеческий рост. На нем лежала толстая звериная шкура и сухие стебли полевых цветов.

Интуиция подсказала Раде, что на этом нехитром ложе она найдет свою смерть.

“Жертвоприношение, – в панике подумала Рада. – Эти дикари убьют меня и сложат по частям в мою же куртку, как дурачка-профессора”.

Она завертела головой, выискивая пути к отступлению. Когда она вырвется, решила Рада, то помчится в высокие заросли, откуда слышался тонкий шепот воды. Если идти вдоль речки, объяснял ей в детстве дедушка, придешь прямиком к людям.

Возле камня исполины остановились. Последние клочья облаков, точно по заказу, разлетелись в стороны, выпуская яркие звезды подсветить зловещие тени.

Рядом с Радой встала великанша-мать.

– О-хим-да-на, – по слогам приказала она сородичу, что держал пленницу.

Исполин опустил Раду на камень. Два его товарища молчаливо вышли из толпы. Один из них крепко, точно булыжником, прижал к холодной влажной шкуре ее лодыжки, второй принялся неумело стягивать куртку, джинсы и кофту, едва не свернув девушке шею. Рада брыкалась, угрожала матом, звала на помощь. Исполины не обращали внимания на крики, лишь птицы в чаще отзывались тревожной беспомощной трелью.

Через минуту Рада мерзла на осеннем ветру в одном нижнем белье, пригвожденная четырьмя конечностями к камню. Ее одежда затерялась в примятой траве по обе стороны от жесткого ложа. Холод сжимал мышцы и челюсть крепкой хваткой, лишая последней воли к протесту.

– Отпустите, пожалуйста! – заплакала Рада. – Я заплачу́! Дары, дары! – добавила она, надеясь, что профессор научил безмозглых тварей хотя бы этому слову.

Мольба сменилась отчаянием, когда над лицом склонилась великанша. Ее сухие волосы набились Раде в рот, защекотали веки и шею. Проворные узкие пальцы стянули трусы, оставив на коже зудящие царапины. Рада закричала.

Великанша выпрямилась, обвела довольным взором бледное тело.

– Ва-рухи-и-на! – гаркнула она, повернувшись к лесу.

Ее сородичи замерли, ожидая чего-то. Рада заерзала сильнее, надеясь сбежать, пока исполины отвлеклись, но лишь спустила на землю шкуру. Голые ягодицы и спина прижались к ледяному камню. Раде показалось, что она лежит в снегу на вершине скалы, откуда вот-вот скатится и разобьется вдребезги.

Ближайший кустарник зашевелился, колючие ветви раздвинулись. На поляну вышел новый самец, на две головы ниже сородичей. Его красные, усеянные прыщами щеки с жидкой черной порослью выделялись даже в сумраке. Самец был щуплым, шагал неловко, а его чуть раскосые глаза казались бестолковыми даже для такого примитивного существа, как пиру.

Рада мгновенно узнала переростка. Узнал ее и он. Непомерно длинный мужской агрегат, похожий на ножку стула, поднялся к животу при виде распростертой на камне пленницы. Мать-великанша нагло рассмеялась, сородичи подхватили горделивый смех.

Рада всхлипнула. Когда незнакомец подошел ближе, глуповато улыбнулся и лег сверху, она закрыла глаза, уверенная, что больше никогда их не откроет.

– Отпустите меня… Пожалуйста… – прошептала она напоследок.

– Мо-я же-на, – громко, по слогам проговорил незнакомец и расплылся в улыбке. Из его рта пахну́ло гнилыми зубами и кровью.

Переросток прижался горячим телом к холодной девичьей коже и резко вошел. И звезды, что отражались в ее серых глазах, померкли.

Из-за верхушек сосен вырвалась Луна и осветила усыпанную листьями бурлящую реку. Пара зеленых совиных глаз уставилась с ветки на одинокую путницу, что через силу брела к водоему. Ее тонкие бледные ноги блестели от крови, руки безжизненно болтались, бессмысленный взгляд плутал, а голая израненная кожа не замечала ветра. Когда путница подошла к реке, то на минуту закрыла ладонями лицо, стирая с щек остатки слез. Затем она опустила правую ногу в реку, пошатнулась от бурного течения, но быстро обрела равновесие.

– Река… к людям… – пробормотала она неслышно и погрузилась с головой под воду.

Обратно всплывать путница не стала.

Горюшко

“Горюшко ты мое, горе луковое”, – часто говорила ему мать. Ее усталые, в кружеве ранних морщин глаза при этом сужались, будто она готовилась заплакать вопреки улыбке. Будто она уже тогда знала, сколько женщин – молодых и не очень – утонут в бездонных глубинах невинных сыновних глаз, так похожих на ее, но лишенных совести.

И почему он вдруг вспомнил о матери? Жаркое солнце грело кожу, за спиной ласково шептались волны, а он вдруг помянул покойницу…

Ах, да. Удивительно, но так же, как в детстве мать, сейчас на него смотрела собеседница, едва знакомая женщина. Вместо привычных увлеченности, восхищения, огонька страсти, которыми горели глаза его спутниц, в умудренном взгляде новой знакомой читалось нечто незнакомое, тревожное. Пренебрежение? Насмешка? Заносчивость? Лев будто столкнулся с неведомым зверем и не понимал, как себя вести.

Они познакомились полчаса назад, на закате. Раздраженный Лев широким шагом вышел из бунгало. Очередная ссора с пассией: для него – Наденькой, для других – Надеждой Петровной, женой столичного банкира.

По правде говоря, Наденька порядком приелась Льву, и ее опухшее пьяное лицо в неряшливых разводах туши больше не вызывало жалости, а просило хорошей взбучки. Однако Лев был не из тех, кто поднимал на женщину руку, пусть это могло быть единственным, что заставило бы ее “собраться”. Он уже взял с любовницы, что хотел: украшения, дизайнерскую одежду, отдых за границей и, конечно, заметно “раздобревший” счет на карте . Он все чаще разглядывал богатеньких туристок на пляже, все меньше проводил время в бунгало и равнодушно отводил каменный взгляд, когда сорокашестилетняя “Наденька” рыдала и клялась наглотаться успокоительных, если он ее бросит.

Как и воспоминания о матери Лев прогнал прочь мысли о постылой любовнице. Сейчас его интересовала другая.

Полноватая женщина, слегка за пятьдесят, одиноко сидела в пляжном кафе за столиком и глядела на чистые воды моря, розовые от заката, когда Лев к ней подсел. Незнакомка на чистом русском представилась Элен. Лев и сам нередко величал себя за границей Леонардом, желая подчеркнуть свою исключительность и статус, однако его смазливому лицу подходило любое вычурное имя, в то время как Элен (а на деле какая-нибудь Елена Семеновна Чаплышкина, подумал Лев) с ее узкими бурятскими глазами, которые едва могли что-то разглядеть, тонкими губами и широким носом, настаивая на чужестранном имени, казалась смешной и нелепой.

И все же у Елены (или Элен, если угодно) деньги несомненно водились. С ее дряблых рук свисали нити золотых браслетов толщиной с мизинец, на толстых пальцах сверкали драгоценные камни, а со складок потной шеи ниспадала и тонула в вырезе майки россыпь жемчужных нитей.

“Безвкусица”, – в который раз подумал Лев. И тем не менее эта несуразная женщина манила его – легкой, быстрой победой и кошельком.

– Значит, вы у нас трейдер, – подвела итог Элен, выслушав неправдоподобно долгий и детальный рассказ Льва о себе – выдумку от начала до конца. Лев уловил в ее низком голосе насмешку и неприятно удивился.

– На криптовалюте сейчас можно хорошо “навариться”, – продолжил он как можно скромнее. – Правда, свои риски тоже имеются.

Он говорил эти фразы-приманки женщинам, которым хотел понравиться, не меньше двух десятков раз. И каждый раз те “клевали”. “ Этот парень красив, богат, успешен, – читалось на их влюбленных лицах, – так еще и храбр, как царь зверей!” И к тому моменту, когда Лев якобы неожиданно и бесповоротно терял на скачке акций свое состояние, сердобольные спутницы без сомнений протягивали руку помощи.

Однако Элен смотрела на него отстраненно и молчала, молчала. Лев почувствовал, как в груди с болью откололась песчинка с постамента его непреложной самоуверенности. Он еле заметно вздрогнул, несмотря на жару, и нахмурился. Под тяжестью пристального взора женщины по коже расползался мороз.

“Глядит, будто видит насквозь, – подумалось Льву. – Почему тогда не гонит?”

Кем-кем, а уж навязчивым Лев бы себя не назвал. По обыкновению спутницы в любой точке света выстраивались в очередь, лишь бы урвать приватный вечер. Так в чем же дело? На его лице появились первые морщины? Загар лег неровно? Набухли мешки под глазами?

Или Элен не такая набитая дура, как все прочие?..

Лев тихо вздохнул. Вот к чему он пришел. В самом центре райского уголка, среди белоснежных пляжей и небесно-голубых лагун его ждала лишь зареванная, “скисшая” рожа любовницы да хладнокровное лицо новой знакомой. И ведь Элен его даже не слушала. Все время, что Лев сочинял небылицы о прошлом, она глядела куда-то вдаль, погруженная в тяжелые мысли.

Лев поднялся, задвинул стул. В сандалии набился песок.

– Простите, что потревожил ваше уединение. Приятного вечера.

Элен прищурилась. Тонкая улыбка смягчила бесцветные губы.