Екатерина Антоненко – Солдат императора (страница 20)

Взбодрив подчинённых, Георг вернулся в командирский шатер, где держали совет прославленные воины: сеньор Фердинандо д`Авалос маркиз Пескара и мессир Просперо Колонна.

Как шли дела у храбрых наших врагов, тогда еще никто не знал, но вид их необъятного лагеря, изъязвившего ночь оспою тысяч костров, определенно внушал тревогу и уважение. Много позже стало известно, какую баталию дали друг другу в большом парчовом шатре Ода де Фуа виконта Лотрека его хозяин и вождь швейцарцев – бывший крестьянин захолустного лесного кантона Унтервальден Арнольд Винкельрид.

Француз шипел и требовал полного подчинения наемников, а Винкельрид надменно отвечал, что будет биться, как велит честь солдатская и швейцарский обычай. Ему вторил молчаливый и непреклонный рыцарь Альбрехт фон Штайн, оберст бернских наемников.

И сколько не ярился именитый француз, брат знаменитого, но несчастливого воина Гастона де Фуа[35], что так нелепо погиб в минуту высшей своей славы под Равенной, а ничего поделать не мог. Райслауферы не получили жалования в срок, а значит, справедливо полагали себя свободными от всяких договоров.

Собственно, именно они вынудили осторожного полководца к немедленному наступлению, пригрозив, в противном случае, убраться восвояси. Анн де Монморанси, граф де Сен-Поль и Лескан потягивали вино из высоких тонконогих кубков зеленоватого стекла, переглядываясь с командиром венецианских союзников Франческо Мария делла Ровера герцогом Урбино. Тот отмалчивался и прятал в усы сочувственную улыбку, при виде торжества товарно-денежных отношений над рыцарской честью, бедная Франция, о-ля-ля!

Теперь уже, когда прошло столько лет, можно честно признать, что разведка имперцев сработала из рук вон плохо. Жгучий красавец Франческо Мария как его там герцог Урбино и так далее, привел не тысячу венецианцев, о которых докладывал Фрундсбергу его секретарь. Далеко не тысячу. Гораздо больше!

Двести копий страдиотов составляли лишь половину его конницы, да еще полторы тысячи стрелков, да пять тысяч пехоты. Кроме того, с ним шел, горя местью, Джованни ди Медичи, который навербовал в Германии и Италии свой знаменитый отряд. Еще пять тысяч аркебуз!

И если Франческо от прямых ответов о его участии в предстоящей баталии тактично уклонялся, то Медичи сто раз громогласно требовал поставить его в авангард! Еще бы! Надо ли говорить, что Сфорца и его приспешников он люто ненавидел. Герцог же Урбино всем своим неприступным видом давал понять, что доволен скромным местом в арьергарде.

У него были свои резоны. Республика и лично он никаких выгод в предстоящем бою не видели. Только воля старого дожа заставила жирных пополанов[36] развязать кошельки и вложить шпаги в руки наемников. Но дож, прямо скажем, дышал на ладан. Он ведь помрет не сегодня завтра, а с молодым и жестоким Габсбургом ссорится по-настоящему совсем не хотелось. Политика!

Делла Ровера думал больше не о сражении, а о своей юной любовнице, для которой он заказал небывалой роскоши ожерелье у флорентийской знаменитости Бенвенуто Челлини. Что же, если мощь швейцарцев переломит хребет имперцам, то слава деве Марии и святому Георгию. Он с удовольствием добьет врага и пограбит лагерь. Если нет, то погибать и посылать на смерть своих парней он не намерен. О нет, только не сейчас. И ради чего? Ради ссоры этих мужланов? Да никогда, гореть им в аду!

Так, не договорившись ни до чего путного, вожди союзников разошлись. Швейцарцы намеревались ударить первыми, чтобы вся добыча в лагере досталась им. Винкельрид и фон Штайн согласились только подождать, пока пушки разметают вал, а аркебузы Медичи подвыкосят авангард имперского войска. Монморанси должен был принять общее командование над швейцарской пехотой. Понтодорми и Лескан получили предписание смести бронированным валом своей конницы правый фланг имперского войска. Лотрек и Сен-Поль возглавляли центр, а венецианцы формировали тыльную линию построения.

На том и порешили.

Но это все было вчера, а сегодня мы стояли в поле, перечеркнув гранью острых пик дорогу на Милан. Месяцы подготовки, споры и переговоры, интриги, предательства, целые реки золота и серебра – все это теперь ничего не значило.

Все теперь решали простые солдаты. Впереди – мсье и их главные козыри: свирепые швейцарские пастухи. Между нами – поле с ниточкой дороги. Поперёк – девять огромных уступов вала с батареями пушек в вершинах и рвом пять на десять футов у подножья. Затем, курящиеся дымом фитилей роты аркебузиров по пять шеренг в каждой: если смотреть сверху, длинный такой пунктир на пять тысяч стволов. Ну а за ними – мы.

Четыре коробки баталий, ощетинившиеся лесом пик и алебард не хуже напуганных ежей. Три ежа, по четыре тысячи ландскнехтов в каждом, приползи из под Мюнхена, а один ежик был испанский.

Большой откормленный, надо сказать, ежик чуть меньше пяти тысяч солдат. Ему, растопырившему вместо игл новомодные испанские пики, а точнее – копья с широкими, в ладонь, наконечниками с загнутыми назад краями, доверили беречь наш левый фланг. Там же держал флаг маркиз Пескара.

Центр и правый фланг облюбовали людские квадраты ландскнехтов. Стояли мы шагах в пятидесяти от вала, что было разумно. Не ясно ведь куда точно ударят французы крепкими руками своих щвейцарских наёмников. А так, мы имеем шанс везде поспеть, прямо таки в любую точку фронта, без промедления. А там, добро пожаловать в гости! Ха-ха-ха.

Да и от огненно-чугунных жал французских пушек подальше.

Сами атаковать мы не собирались, надо ли пояснять очевидное! Ждали мы, ждали атаки. Ну а в тылу, далеко за пехотным строем развернулась вся наша броненосная конница. Три тысячи германских рыцарей и тысяча испанских идальго.

Вдали за кавалерами виднелся лагерь, окруженный вагенбургом.

Еще дальше стоял городок Бикокка, чье имя сегодня кровавыми буквами будет занесено в книгу истории… а еще дальше ждал трепещущий в страхе Милан, опасаясь мести французов, в случае их победы, или радостного буйства торжествующей солдатни, в случае победы нашей. И непонятно еще чего больше.

Для бюргеров что o-la-la, что Hoсh Keiser звучало одинаково страшно. Да в гробу они видали всех нас и всех наших родственников, если честно.

Сколько раз за долгие века старались императоры прибрать к рукам эту золотоносную землю?! В 1176 году у Леньяно сам Фридрих Барбаросса обломал зубы о ломбардское кароччио[37]! А вот теперь свершилось. То, что не удалось Гогенштауфенам, исполнили Габсбурги. Только что за счастье в этом для простых горожан?

А вокруг на нас взирала вся Европа, без преувеличения.

И играли эту нелепую игру по жестоким правилам: каждый за себя. И один только Бог, как обычно, за всех.

В центре поля, как и положено, раскинул черные крылья на огромном золотом полотнище наглая двуглавая птица с короной Священной Римской Империи. Вокруг развевались на свежем утреннем ветерке пламенные кресты святого апостола Андрея с бургундскими кресалами в углах. Подле знамен замерли барабанщики, трубачи и флейтисты, готовые по мановению властной руки оберста, сыграть бодрый марш, который для многих сегодня прозвучит похоронным гимном.

Как же мы были хороши! Без преувеличений. Не хватало на возвышении мольберта, чтобы Тициан или какой другой мэтр запечатлели нас во всей мощи и блеске, не подпорченном еще пулями и пиками.

Грозно смотрят вдаль пушечные жерла, рядом в полном порядке замерла прислуга. Аркебузиры щеголяют сукном и бархатом, начищенными ремнями бандольеров[38], покрытых черной тисненою кожею, блестящими морионами и каскетами, и конечно, долгими ружьями, среди которых не мало попадается «всепогодных», оснащенных колесцовыми замками.

Ландскнехты, мы то есть, и пехота испанцев – чудо как красивы: густой лес пик и алебард скрывает в тени сияющие кирасы и штурмхаубы доппельзольднеров, бригандины, кольчуги и панцири, причем все это надето поверх шелковых и бархатных вамсов и хозе, которые все прихотливо разрезаны и отделаны златотканою парчой. Ну, это у тех, кто побогаче. Ха-ха-ха, не у всех, то есть.

Как говорят знающие солдаты: в первый поход ландскнехт отправляется босой в рваной рубахе, из второго похода возвращается в шелке и золоте, а из третьего в деревянном ящике. Вот такая нехитрая статистика.

Я стою в левофланговой баталии, укрытой по периметру четырьмя рядами пикинеров. В центре стоят алебардисты и иже с ними, и еще пикинеры, и еще – это главная сила пехоты.

В самой середке знамена, полковой оркестр и наш славный вождь Георг с телохранителями трабантами.

Ровно стоим, как будто строил коробочку неведомый архитектор по линейке с циркулем в руках. Только почему неведомый? Вполне знакомый персонаж: вот он стоит рядом со знаменем. И линеечку с циркулем со всей эффективностью заменили окованные древки капральских алебард.

Фанляйны построены довольно давно, уже почти час прошел, а врага все нету. Я думал про себя всякое нехорошее. Старался не вспоминать, что пока на моем счету единственный убитый враг, да и тот… не будем говорить кто.

А ждет меня и всех нас не мелкая стычка, а побоище, где сойдутся десятки тысяч людей.

А еще я опасаюсь пушек, которые в любую секунду могут пройтись чугунной косой.

А густые наши ряды представляются мне идеальной мишенью.