Екатерина Антоненко – Солдат императора (страница 21)
И еще много я придумал себе таких вот «а».
За час ничего не делания в строю можно такого себе нафантазировать! Не один я мандражирую. Все мало помалу начинают перегорать. Да и латы, казалось бы, не тяжелые совсем и удобные, все сильнее давят на плечи. То один то другой украдкой расстегивает шлем, так что фельдфебелям приходится покрикивать и раздавать пинки.
Сами хранители воинской дисциплины тоже не сказать чтобы свежи и бодры, они тоже люди, и им тоже страшно. И доспехи у них ничуть не легче нашего.
Только старые ветераны в полном внешнем спокойствии, замкнуты в броню невозмутимости.
Оберст под стягом замер серебряно-воронёной статуей, оперевшись на спадон, и не шелохнется. Его пузатая рифленая кираса с мощными витыми в жгут отвальцовками на вороте и проймах, гребнястый и козырькастый шлем, длинные ташки набедренников, наручи и рукавицы сработаны в Аугсбурге самим Кольманом Хельмшмидтом и стоят как средних размеров деревня.
Латы кажутся тонкими, почти жестяными, но я уже знаю, что в них можно стучаться хоть мечем, хоть крепостным тараном, хоть головой своей, ни до чего не достучишься. Поножей и наколенников он не надевает принципиально, подавая пример солдатам – ведь в них неудобно ходить в строю и перебираться через завалы трупов, которые скоро покроют поле.
Однако… наши фигуры на своих клетках, причем давно, а где же чужие пешки и все прочие, что там положено? Против кого играть? У меня зарождается плохая надежда, что французы ушли, и партия отменяется, но я гоню её прочь. Ведь от неё слабеют руки, и уходит внимание. Не успеваю я расправиться с душевными терзаниями, или они не успевают расправиться со мною, как туманная утренняя дымка впереди начинает шевелиться. Кажется, дождались, партия всё-таки состоится, хоть и с запозданием.
Жирная, влажная земля под утренними лучами светила обильно парит, покрыв всё негустым туманом, который теперь закручивается спиралями, расступаясь перед выступающей в поле несметной мощью.
Почва, несильно, но вполне ощутимо подрагивает под согласными ударами двадцати с чем-то там тысячами ног и черт знает каким количеством подкованных копыт. Конницы с моего места не видно, хотя я выше всех моих соседей и имею возможность рассматривать поле через ряды пик первых рядов.
Зато слишком хорошо видно, сколько к нам движется пехоты. Лучше бы не видеть.
Три черных слитка, пока они очень далеко и деталей не различить, но, черт забери мою бессмертную душу, это швейцарцы! Плотные колонны их пехоты медленно и упрямо выступают вперед. Что это между ними? И по бокам? Пушки! Теперь можно видеть среди них несколько очень больших орудий, буквально облепленных прислугой.
– Все-таки они притащили единорогов, – замечает один из моих товарищей, кажется, его зовут Адольф, – наш вал точно накроется маминым местом.
Капрал его одергивает, чтобы он де не пугал новобранцев.
– Сейчас их французы напугают, – ободряюще замечает он, после чего по строю прокатывается волна смеха: га-га-га-га-га-га!
Я хорошо помню рассказ старины Йоса, кстати, вот он стоит в первом ряду с пикой и саблей на боку, как давеча и обещал: весь до ужаса колоритный в полированной старинной кирасе со стрельчатым плакартом[39] и остроконечными ташками на подоле, распахнутом на груди парчовом фальтроке, тканном серебряными львами, из под полей фламандского айзенхута с витой тульей виднеются длиннющие усы, седая борода расчесана и заплетена в две косицы.
Не могу не согласиться с его мнением. Наступали швейцарцы красиво! Колоссальные скопища людей около пяти – семи тысяч в каждой баталии были дивно упорядочены и двигались как один, держа шаг и идеальное равнение. Это не жидкие цепи гаскноцев, которых мы разметали недавно, даже не заметив.
Передние шеренги сверкают сталью, длинные пики неслышно покачиваются на сильных плечах в такт шагам, а за ними виднеются грозные головы швейцарских алебард, которые некогда и снискали им славу непобедимых воинов. А надо всем реют древние знамена неукротимых горцев.
Мои искушенные в геральдике товарищи начинают комментировать открывшийся вид, прикидывая, с кем же предстоит вскоре переведаться, и капралы им не мешают, полностью включившись в этот увлекательный процесс.
Вот епископский посох на белом полотнище – это базельцы, синий пояс перетянувший белое знамя принадлежит кантону Цуг, черно-белый флаг принесли из Фрибура, а красный с маленьким серебряным крестом в углу – из Швица, бело-синий – из Люцерна, красно-белый – из Золотурна. Налитыми кровью глазами смотрит на нас черная бычья голова на желтом знамени – это ребята из Ури, вставший на дыбы медведь на белоснежном поле – из Аппенцеля.
Ну и конечно, самая большая баталия, лучшие воины, лучшие доспехи и самые стройные ряды, над которыми взбирается по золотой косой перевязи на червленом поле черный медведь с тщательно вышитым красным фаллосом – это Берн!
Так на вскидку: сто-сто десять бойцов в шеренге и… у-у-у-у… рядов семьдесят в глубину… и все это работает с точностью часового механизма, который любовно и тщательно отлаживали двести долгих лет в непрерывных войнах, uber Bern ist nur Gott[40], только держись.
Вид этой людской волны завораживает. Смотришь и не оторваться, а она все ближе и готова тебя утопить, причем утопить в твоей собственной крови, розовых мозгах и вывороченных внутренностях. В плен не сдаются и в плен не берут. Это надо крепко запомнить, если встал на пути у бешеных козопасов.
Между тем, спокойно ждать атаки наши командиры не планировали. Заревела труба, грохнула барабанная дробь, и сражение началось.
Изо рва выскочили аркебузиры и широкой цепью быстро побежали вперед. Испанские застрельщики собрались пощекотать швейцарцев и поубавить им пылу. Все три баталии разом встали. До позиций им оставалось пройти больше полумили.
Вот наши стрелки остановились, и цепь разом каркнула, окутавшись дымом: т-р-р-р-р-р-р-р!!!
И еще т-р-р-р-р-р!!!
И еще!!!
Туман распадался рваными полосами, а его место занимали белые дымные клубы. Я много раз видел на учениях, как передняя шеренга разряжает оружие по мишеням и отходит назад, чтобы вновь забить в ствол дымную смерть и сильно посыпать пороху на полку. А в это время стреляет свежая шеренга и тоже убегает назад. Пять шеренг таким способом, что прозывается мудреным итальянским словом «караколле»[41], способны доставлять неприятности с частотой десять раз в минуту.
Но, все равно, что-то слишком часто раздается стрельба! Почти без пауз! И тут в дымных разрывах мы видим, что перед баталиями выстроилась точно такая же цепь и садит по испанцам в упор. Так продолжается несколько минут, минут десять. Да какая разница. С той и другой стороны падают фигурки людей. Первые пешки, что пошли в размен.
До меня доносится возбужденный крик Адама Райсснера, который стоит подле своего шефа:
– Черт возьми, герр оберст, я не я, если это не проклятый сукин сын Медичи! Так надо понимать, что за дело взялись его парни.
– Да! Так! – кричит в ответ полковник, – а сейчас, если ты прав, они пустят легкую конницу и смажут испанцам задницы!
– Шеф! Точно, вот они! Смотрите, с фланга! – на поле появляется новое знамя, на котором вышит фигурный конский налобник с шестью круглыми безантами. Оно быстро выносится из-за крайней баталии, после чего становятся видны шеренги конных латников, которые врезаются в испанских аркебузиров.
– Ну всё. Готово дело, сейчас они их потопчут, – говорит кто-то.
– Ага, а потом и за нас примутся, – соглашается другой голос.
– Скоре бы уже.
– Точно, а то я в своей «заклепке» уже весь затек, ноги болят.
– Да уж, размяться было бы сейчас неплохо.
– Разомнешься сейчас, на хрен. Устанешь разминаться.
– Эй, там! Р-р-р-азговорчики!
– Ладно тебе, капрал, дай языком поболтать, невозможно больше просто так стоять!
– Вы меня слышали?! А ну, цыц! Захлопнули хлебала, а то вы меня знаете, ослы свинские! Уши растопырили, слушаем команд! Сейчас начнется. Лучше снаряжение проверь, кому там заняться нечем.
Я не принадлежал к числу «свинских ослов», в том смысле, что рта не раскрывал, но советом капрала не преминул воспользоваться. Поправил кинжал на поясном ремне, так чтобы рукоять точно на ладонь высовывалась справа из-за наспинной пластины. Так, вроде бы тут порядок.
На перевязи мое чудо оружие, wunderwaffe, так сказать, на которое я возлагал главные надежды в ближнем бою. Меч с клинком из высокомолекулярной полистали и микронной заточкой, привезенный из родного мира. Маленькая связь с настоящей цивилизацией. Проверить легко ли выходит из ножен и не сбилось ли их крепление. Я люблю, чтобы клинок лежал почти параллельно земле рукоятью вперед. Так его выхватывать быстрее и сразу можно нанести удар. И тут порядок.
Ну а двуручник в инспекции не нуждается, благо вот он: пять с половиной футов чистого удовольствия в моей правой рукавице. Еще одно wunderwaffe.
Ну а теперь глянем на поле. Что там делается? На поле делалось следующее: остатки испанских пионеров с неправдоподобной скоростью улепетывали к валу. Так борзо улепетывали, что их даже конница не вдруг догоняла. Причем не один не бросил аркебузы, по крайней мере, я таких не разглядел. Вот дисциплина и выучка!
И свое дело они сделали.
В двухстах шагах перед нашими позициями флаг с веселенькими кругляшками[42] круто забрал назад, видимо не желая подставляться под залп основных сил аркебузиров. А может быть пушек опасаясь, не знаю. Словом, забежали застрельщики к своим. Кто успел. А многие на поле остались.