Екатерина Антоненко – Солдат императора (страница 19)

Он отошел на два шага и присел возле натужно корчившейся в пыли молодой крестьянки. Помолчал. Посмотрел на неё, нежно гладя густые черные волосы, худенькие щеки, длинную сильную шею, на которой, слабея с каждой минутой, билась синяя жилка. Потом его взор вновь впился в меня, как-то просветлев и исполнившись понимания. Голос его обрел былую силу и звенел от восторга, причем, невозможно было понять издевается он или говорит серьезно:

– Слушай, брат! А может ты не о том вовсе? А я, болван и не понял? Ты её трахнуть хочешь напоследок, так? Чтоб значит последнюю радость подарить? Чтоб, значит, вспомнила напоследок своего гаскончика, если вообще был такой? Или чтобы улетела душенька на небо и всем там рассказала, что у нас у ландскнехтов хрен куда как лучше французского? – тут он снова вскочил и подошел ко мне, потирая ладони, одетые все еще в боевые рукавицы, отчего раздавался то и дело нервический стальной скрежет.

– Ну, это я понимаю! Ну, молодец! Настоящий солдат! У меня самого после боя такой стояк, что штаны рвутся. Иногда, кажется, дерево в дупло поимею, честное слово! А тут девка молоденькая! Теплая! Живая! Пока ещё. Не рожалая, видать, так что дырочка узенькая, такую драть ой как приятно! – он обвел глазами полукруг солдат, подкрутил усы. – А что, парни, Пауль то наш, совсем не простой мужик! С понятием. Ну, давай, чего встал? Распускай гульф, и засаживай ей. Давай, мы посмотрим. А там и сами пройдемся. Или ты один хочешь? Имеешь право, девка твоя по всем понятиям. Трахни её, трахни. Это ничего что кровища, так даже веселее! Что-то ты бледноват, приятель… что, все к херу отлило? Стояк мучает? Так спусти лишнего, не бойся, это приятно. – Он снова взял меня за шею, на этот раз двумя руками и жарко зашептал, растягивая слова: – Ну что, голубок, теряешься? Хочешь – запрыгивай! Вставь ей! Хочешь ведь? Хочешь? – я был почти без памяти от ужаса, стыда и гадливости, ошметков воли моей хватило только чтобы судорожно сглотнуть и отрицательно потрясти головой.

– А раз не хочешь. – он даже не закричал – завыл: – так добей сучку, чтобы не мучилась!!! Ты, тварь, что слепой?! Не видишь как ей больно?! Кишки наружу!!! Зарежь её, или потом гореть тебе в аду и будь ты проклят!

Я неверною рукой освободился от железный куртовых объятий и подошел к распростертой жертве. Ноги подкашивались, перед глазами плавали разноцветные пятна. Против желания глаза мои снова встретились с глазами несчастной.

Я содрогнулся от страшной, нечеловеческой бездны страдания, что излились в меня оттуда. Какие бы грехи она не совершила, в этом персональном чистилище под ногами жестоких наемников она искупила всё сторицей.

Губы её слабо шевельнулись. Раз. Другой. Наконец, девушка смогла выдавить из себя хриплый шепот. Моих скудных познаний в итальянском вполне хватило, чтобы понять: – убей, убей, убей, убей, – шептала она, содрогаясь в рыданиях, а я шепнул в ответ: – прости, прости меня, если сможешь, прости…

И поднял спадон.

Твёрдая, бездушная сталь широкого пассаусского клинка с хрустом вспорола податливую плоть под левой грудью и уверенно нашла сердце. Девушка, чьего имени я не знал и не узнаю никогда. Девушка, которая неизвестными путями рока попала между жерновов войны, последний раз мучительно изогнулась, вздохнула облегченно и умерла.

А с ней умер и я. Студент Академии, веселый завсегдатай разудалых пирушек, немного мечтатель, писавший когда-то неплохие стихи, любимец женщин, любитель задушевных бесед в хорошей компании, добрый и незлобивый человек Этиль Аллинар умирал на чужой земле, содрогаясь от вонючей желчной рвоты, стоя на коленях перед телом убитой им крестьянки.

А когда я, наконец, перестал блевать, с колен поднялось совсем другое существо. В моей бесполезной шкуре отныне жил Пауль Гульди, ландскнехт Его Императорского Величества Карла V повелителя Священной Римской Империи Германской Нации, прямой и жесткий, как двуручный меч.

– Вот теперь, молодец! Так бы сразу! – подал голос Курт Вассер. – А то мытарил тут всех. Я уж думал самому придется доколоть бедняжку. Между прочим, знаешь, что она в сарае прятала? Там арбалет лежал, вот так-то! Только тетива у него лопнула, ей пришлось за меч взяться. Если б не тетива, тут бы конец нашему доброму капралу Вилли! – он запрокинул голову и разразился заразительным смехом, который дружно подхватили солдаты, стоявшие вокруг. Так они и смеялись, выпуская напряжение, скопившееся во время атаки. А Курт, Курт увидел мои глаза и то, что он там узрел, заставило его поперхнуться и замолчать.

Он внимательно, по-новому смотрел на меня, отдаленно понимая, что со мной произошло. Я же сплюнул едкие остатки желчи, вытер рукавицей подбородок, закинул на плечо мой верный спадон и зашагал прочь.

На войну.

Глава 5

Имперская армия сражается при Биккока, а Пауль Гульди становится настоящим ландскнехтом

Совсем немного времени прошло после того, как наш отряд разделался с засадой в деревеньке. Собственно, времени прошло не более трех часов, когда к нам прискакал на взмыленном коне посыльный от самого Георга фон Фрундсберга.

Он успел выпростать флягу с разбавленным вином, после чего задыхающимся голосом передал приказ быстро возвращаться в расположение армии. Все разведывательные и дозорные части отзывались, ибо нужда в них отпала сама собой: французы обнаружились, так как скорым маршем двигались к Милану, а значит, сражение превратилось из туманной перспективы в неизбежный факт ближайшего будущего. По его словам выходило, что всё войско неприятеля находится в двух дневных переходах, и что нам следует поторапливаться.

– У мсье Лотрека вышли денежки, или лопнуло терпение, – прокомментировал новости Марк де ля Ги и кровожадно расхохотался. После чего мы принялись «поторапливаться», а что еще оставалось?

На резонный вопрос, куда держать путь гонец ответил, пуская коня вскачь, и развернувшись в седле:

– На Бикокка! – и скрылся в вечерних сумерках, окатив нас перестуком копыт, комьями земли и хорошей боевой злостью.

Шутки и песни как-то разом забылись. Мы измучили себя и своих коней, но меньше чем через сутки были на месте.

Лагерь встретил нас суетой и нервными окриками командиров. Для нервического настроения были все основания. Не менее тридцати тысяч оснований сидели, не таясь, всего в двух милях к северу. В лице великолепной французской конницы, венецианских аркебузиров, а самое главное – восемнадцати тысячной массы райслауферов, которые жаждали отведать свежих ландскнехтских потрохов. Всякую мелочь на подобие венецианских конников-страдиотов и гасконской пехоты никто во внимание не принимал, само собой, хоть и набиралось много тысяч.

А вот шестьдесят пять пушек, против наших сорока шести настроения не поднимали. Совсем наоборот.

Утешало только то, что французы тащили с собой не менее десятка тяжелых единорогов для сокрушения неприступных миланских стен и вообще любых стен, что встретятся на дороге. А такие махины не очень здорово использовать в полевом бою.

И все равно, всю ночь саперы наши многострадальные перегораживали дорогу и поле глубоким рвом, земля, извлеченная из которого благополучно укладывалась в толстенный вал высотою по плечо взрослому человеку. Левой своей стороной вал упирался в большой охотничий парк, а правой в ирригационный канал, что тянулся на несколько миль. К слову, сзади имелся мост, возле которого должна была встать союзная миланская армия Франческо Сфорца.

Пушкари, надрываясь, спешили установить свои орудия, страшно ругаясь на вынужденную бессонницу и отсутствие плетеных корзин, что так славно укрепили бы землю перед батареями. Кажется, сама Мать Ночь краснела, выслушивая зверские богохульства и площадную, забористую брань злых, уставших, не выспавшихся «богов войны».

Кругом сновали усиленные караулы. Солдаты спали вповалку, благо погода позволяла. Некоторые дрыхли без задних ног прямо в латах, положив шлемы под головы. Эти несчастные только что вернулись с постов и рассудили, что на пару часов сна рассупониваться нет никакого смысла.

В шатрах командиров выстраивались последние ходы большой партии, которые завтра мы должны были выставить противнику шах и мат. Сквозь тонкие пологи тускло сияли свечи и масляные фонари, никто не спал, нещадно срываясь на адъютантах, посыльных и друг на друге.

Посыльные, надо сказать, летали по всему тревожному лагерю, как мухи на случке, то и дело дергая младших офицеров. А младшие офицеры тут же отыгрывались на фельдфебельско-капральской братии, что немедленно сказывалось на недолгом покое солдат. И так сверху вниз во славу и практическое исполнение воинской субординации.

Георг, наш дорогой Фрундсберг, выскочил из командирского шатра, оставив там своих коллег, и вызвал к себе фельдцехмейстера и интенданта. В обширной его палатке некоторое время метались тени, и раздавалась громкая, бессвязная ругань, которую слышали пол лагеря. Оружейник вышел бледный, а интендант так вообще – высеменил, пошатываясь, закрывая ладонью огромный наливающийся спелой вишней синяк на всю скулу. Ударился, видимо, бедняга, об немаленький кулак вспыльчивого военачальника.

Вслед за ними получили свое пушкари, а потом посыльные собрали пред грозные очи всех гауптманов, чьи головы собрали громы, а то и веские зуботычины.