Екатерина Андреева – Глухаринный лог (страница 2)

— На груди. Вырезано. Вот здесь, — дядя касается своей груди, чуть выше сердца.

— Ножом?

— Не знаю. Может, ножом. Может, когтем.

— Когтем? — Воронов фыркает, но в этом смешке нет уверенности. — Ты, Петрович, видимо, совсем умом тронулся в своей тайге. Зверя во всём винишь?

— Я не виню зверя, — дядя смотрит ему прямо в глаза. — Зверь так не делает. Зверь не рисует знаки на теле и не складывает глаза в рот. Это сделал человек. Или тот, кто когда-то был человеком.

Он говорит это так просто, так буднично, что Воронов теряется. Молчит, крутит рисунок в пальцах.

— Ладно, — говорит он наконец. — Допустим, ты это не выдумал. Тогда ответь мне на один вопрос. Почему ты её нашёл? Почему именно сейчас, спустя пять лет? И именно ты — бывший муж?

— Я не знаю, — дядя качает головой. — Но я знаю, кто может знать.

— Кто?

Дядя молчит. Алиса чувствует, как воздух в комнате сгущается до предела. Она смотрит на рисунок и вдруг понимает: она уже видела этот знак. Не в книге, не в кино — здесь, в Глухарином Логе. Она не может вспомнить где, но подсознание бьёт тревогу, запуская по телу волны мурашек.

— Кто? — повторяет Воронов.

— Баба Аглая, — тихо говорит дядя. — Если кто и знает про такие знаки, то только она.

Воронов откидывается на спинку кресла. Лицо его кривится — то ли от отвращения, то ли от страха.

— Ты про старуху с Вороньего хутора? Да она же сумасшедшая. Ей сто лет в обед, она давно из ума выжила.

— Она не сумасшедшая, — возражает дядя. — Она знахарка. И помнит то, чего не помним мы.

В коридоре хлопает дверь. Шаги — быстрые, уверенные, совсем не похожие на ленивую поступь местных участковых. Через секунду в кабинет заглядывает молодой человек в мятом пальто, с дорожной сумкой через плечо. Лицо усталое, но глаза цепкие, внимательные.

— Извините, что прерываю, — говорит он, переводя взгляд с Воронова на дядю и обратно. — Старший лейтенант Соболев. Из области. Мне сказали, здесь дело об убийстве?

Воронов медленно поднимается. Протягивает руку, но без особого энтузиазма.

— Прибыли быстро. Не ждали так рано.

— Хорошая погода для допросов, — Соболев криво усмехается. — Дождь обещали. А в дождь я всегда быстро езжу.

Он поворачивается к Алисе, и она ловит его взгляд — изучающий, но не враждебный. Первый человек за долгое время, который смотрит на неё без примеси брезгливости или страха.

— Вы тоже по делу? — спрашивает он.

— Я его племянница, — Алиса кивает на дядю.

— Понятно. — Соболев снимает сумку, ставит её у стены и берёт со стола рисунок, который Воронов так и не спрятал. Крутит в пальцах. — Интересно. Что это?

— Свидетели говорят — оккультный символ, — цедит Воронов. — Местный колорит. Тайга, знаете ли, полна суеверий.

Соболев подносит рисунок ближе к глазам.

— Это не суеверие, — говорит он медленно. — Я видел похожий знак. Три года назад, на закрытом семинаре по ритуальным преступлениям. Круг с точкой — это «Око». Символ посвящения. Или жертвоприношения. Зависит от контекста.

Он опускает бумагу и смотрит на дядю.

— Где тело?

— У Журавлиного ручья. На старой гари.

— Покажете?

Дядя молча кивает.

— Тогда едем сейчас, — Соболев подхватывает сумку. — Пока следы не затоптали и дождь не смыл остальное. Вы, — он поворачивается к Воронову, — соберите группу. И вызовите криминалиста, если у вас тут есть криминалист.

— У нас тут только фельдшер, — хмыкает Воронов.

— Сойдёт. Пусть ждёт в морге.

Соболев направляется к выходу, но останавливается в дверях и смотрит на Алису.

— А вы, — говорит он, — если хотите помочь дяде, поезжайте к этой бабе Аглае. Только не одна. Возьмите кого-то из местных, кому доверяете.

— У нас нет таких, — говорит Алиса.

Соболев задерживает на ней взгляд дольше, чем нужно.

— Тогда поезжайте со мной. Но сначала — к телу. Я так понимаю, в тайге вы ориентируетесь лучше здешних оперативников?

Алиса не отвечает. Ей это не нужно. Она просто идёт к выходу, поправляя на плече лямку рюкзака, и впервые за этот день чувствует что-то похожее на надежду. Слабую, хрупкую, как первый лёд на луже, но всё-таки надежду.

У «УАЗа» их догоняет дядя. Берёт Алису за локоть — не сильно, но настойчиво.

— Не лезь в это, — говорит он тихо. — То, что там, в лесу… это не для тебя. Ты не понимаешь, с чем мы имеем дело.

— А ты понимаешь? — она поднимает на него глаза.

Дядя молчит, но в этом молчании — ответ. Да. Он понимает. И от этого ему ещё страшнее.

— Я сам, — говорит он наконец. — Ты слышишь? Я сам разберусь.

— Ты уже разобрался, — Алиса высвобождает руку. — Ты — главный подозреваемый. Теперь моя очередь.

Она садится в машину и смотрит прямо перед собой, на серую дорогу, убегающую в лес. Где-то там, в глубине тайги, сидит у сухой сосны мёртвая женщина. И знак на её груди — не просто рисунок. Алиса знает это почти наверняка.

Вспомнила.

Четыре года назад, когда у них пала корова, дядя ездил за советом к бабе Аглае. Вернулся злой, молчаливый, и весь вечер просидел у печи, глядя в огонь. А на столе остался лежать клочок бумаги с тем самым символом. Круг. Перекрещенные линии. Точка в центре.

Она тогда спросила, что это. Дядя смял бумагу и бросил в печь.

— Ничего, — сказал он. — То, чего не должно быть.

Но оно было. И теперь вернулось.

Глава 3. Место силы

Журавлиный ручей встречает их тишиной. Не той, что бывает в лесу перед грозой, а другой — мёртвой, плотной, как ватное одеяло. Даже птицы молчат. Только где-то далеко, на границе слышимости, трещит сорока — и обрывается на полуслове, будто подавилась собственным криком.

«УАЗ» трясётся по разбитой колее ещё с полчаса, пока не упирается в поваленную лесину. Дальше — пешком. Соболев идёт первым, смешно перебирая ногами в новеньких городских ботинках, которые уже набрали воды и чавкают при каждом шаге. Дядя за ним — молчаливый, напряжённый, как взведённый курок. Алиса замыкает цепочку. Она знает эти места: справа — овраг, заросший малиной и крапивой, слева — болотце, которое даже в засуху не пересыхает. Воздух здесь всегда сладковатый, гнилостный, но сегодня к нему примешивается что-то ещё. Запах. Не резкий, не ударяющий в нос, а тонкий, навязчивый — так пахнет старая кровь, смешанная с землёй и хвоей.

— Здесь, — говорит дядя и останавливается.

Поляна открывается неожиданно — словно тайга расступается, показывая гнилые зубы. Старая гарь. Земля чёрная, жирная, местами уже затянутая молодым осинником и кипреем. Посередине, как покосившийся крест, торчит сосна. Сухая, мёртвая, с расщеплённым молнией стволом. Чёрная трещина змеёй уходит от вершины к корням, и в этой трещине, если приглядеться, темнеет что-то похожее на запёкшуюся смолу. Или на кровь.

Тело видно сразу. Прислонено к стволу. Сидит.

Соболев останавливается так резко, что Алиса едва не врезается ему в спину. Он шумно выдыхает, и пар от его дыхания повисает в холодном воздухе.

— Господи, — говорит он почти шёпотом. — Она действительно сидит.

— Я же сказал, — глухо отзывается дядя.

Алиса заставляет себя смотреть. Это трудно, почти невозможно, но она знает: если отвести взгляд сейчас — будешь отводить всю жизнь. Она уже видела смерть. Видела зверей в капканах, видела разодранного медведем лося, видела утопленников, которых выносила на берег река. Но это — другое.

Женщина одета в то, что когда-то было светлой курткой. Сейчас ткань потемнела, пропиталась влагой и временем, облепила тело, как саван. Ноги вытянуты, руки лежат на коленях ладонями вверх — жест, который мог бы показаться смиренным, если бы не отсутствие ногтей. Их нет. На всех десяти пальцах. Вырваны. Не срезаны — именно вырваны, с мясом, оставив после себя чёрные запёкшиеся лунки.

— Следов разложения почти нет, — тихо говорит Соболев, приседая на корточки в нескольких метрах от тела. — Она что, всё это время здесь пролежала? Пять лет? Как такое возможно?