Екатерина Андреева – Глухаринный лог (страница 1)

Глухаринный лог

Глава

Глава 1. Чужие

Тишина в Глухарином Логе особенная. Она не звенит, как зимняя, а давит — сырая, ватная, пропитанная испарениями болот и прелью прошлогодней листвы. В такой тишине даже собственное дыхание кажется чужим и неуместным.

Алиса стоит у окна и смотрит, как дядя возится во дворе. Стекло мутное, в разводах, но ей не нужно видеть чётко — она и так знает каждое его движение. Вот он поднял с земли топор, взвесил в руке, словно забыл, зачем взял. Вот замер, глядя куда-то поверх забора, в сторону леса. Чужая, незнакомая заминка в привычном ритуале.

Она отходит от окна, садится за стол. На клеёнке — россыпь гильз, маслёнка, шомпол. Пахнет ружейным маслом и вчерашней жареной картошкой. В доме чисто, но это мёртвая чистота — здесь ничего не меняется годами. Те же занавески, выцветшие до состояния папиросной бумаги. Та же печь с трещиной, которую дядя замазал ещё до её рождения. Тот же запах.

Алиса достаёт из кармана штормовки блокнот. Мятые страницы, химический карандаш. Она записывает то, что видела утром: «Вороны сменили гнездо. Переселились с лиственницы на старую ель у оврага». Ниже — схематичный рисунок перьев. В свои восемнадцать она знает: если хочешь понять, что происходит в тайге, смотри на ворон. Они первые чуют падаль.

— Собирайся, — голос дяди гремит неожиданно, заставляя её вздрогнуть.

Он стоит в дверях, заполняя собой проём, — огромный, сгорбленный, в пропотевшей фланелевой рубахе. Лица почти не видно в тени, но Алиса улавливает что-то новое в его позе. Напряжение. Так он выглядел два года назад, когда они наткнулись на браконьерскую петлю и чуть не поймали пулю.

— В посёлок, — добавляет он, заметив её недоумение. — В участок.

Алиса не спрашивает «зачем». Она научилась не задавать вопросы, на которые всё равно получит односложный ответ. Вместо этого она молча натягивает сапоги, набрасывает куртку и заплетает волосы в тугой узел. Ей не нужно зеркало — она знает, что выглядит старше. Не красивее, а именно старше. Измождённее. Так выглядят люди, которые с детства привыкли ждать беды.

До посёлка четыре километра по грунтовке. Дорога разбита лесовозами, по обочинам — прошлогодний бурьян вперемешку с ржавым железом. Дядя ведёт «УАЗ» молча, вцепившись в руль так, что белеют костяшки. Алиса искоса смотрит на него. Он не был таким три дня назад. Что-то случилось в лесу.

Она хочет спросить — и не решается. Слова в этой семье имеют странное свойство: они не соединяют, а разъединяют людей. Каждый диалог здесь — как ходьба по тонкому льду.

В посёлке их встречают привычно. То есть — никак. Две старухи на лавочке поджимают губы и демонстративно отворачиваются. Мужчина у сельмага долго смотрит вслед, потом сплёвывает под ноги. Алиса привыкла. Она научилась не замечать этих взглядов ещё в детстве, когда её впервые не позвали на день рождения к соседской девочке — «мать не велела».

— Чего они нас так? — спросила она тогда у дяди.

— Завидуют, — ответил он коротко, и в этом была только половина правды. В Глухарином Логе не любят чужаков, а они с дядей — чужие, хоть и живут здесь пятнадцать лет.

Участок — приземистое здание из серого кирпича. Возле входа — разбитая «Нива» и мотоцикл с коляской. Дядя глушит мотор, но не выходит. Молчит, глядя перед собой.

— Я вчера Любу нашёл, — говорит он наконец.

Алиса чувствует, как по спине бежит холодок. Она ни разу не видела Любу, но знает о ней достаточно. Знала. Высокая, смешливая, с родинкой над левой бровью. Ушла пять лет назад, не выдержав таёжной глуши. Или не ушла? Дядя никогда не рассказывал подробностей, а спрашивать — себе дороже.

— Где? — голос Алисы звучит глухо, будто со стороны.

— На старой гари. У Журавлиного ручья.

Он замолкает. Алиса видит, как двигаются желваки на его скулах. Ворон на проводах срывается с места и летит в сторону леса — туда, где темнеет стена тайги.

— Мёртвая, — добавляет дядя. — Уже давно.

Алиса смотрит на свои руки. Они лежат на коленях — бледные, с въевшейся в кожу землёй и тонкими шрамами от ножа. Она думает о том, что всё должно было быть не так. Что их тихая жизнь, какой бы горькой она ни была, имела свои неизменные правила. А теперь правила нарушены.

— Ты сказал им? — она кивает в сторону участка.

— Сказал.

— И что?

Дядя усмехается — недобро, криво, и эта усмешка пугает её больше, чем всё остальное.

— Капитан Воронов говорит, что я сам её убил. Мотив, говорит, был. А теперь, говорит, сознался, чтоб срок скостить.

Алиса открывает рот, чтобы возразить, но слов нет. Потому что она знает: в этом посёлке дяде не поверят. Не поверят никогда и ни за что — просто потому, что он не свой. Он слишком молчалив, слишком зол, слишком одинок. Идеальный обвиняемый.

— Я пойду с тобой, — говорит она.

— Сиди здесь.

Но она уже открывает дверцу, и в лицо ей ударяет сырой осенний ветер. Алиса выбирается из машины, поправляет куртку и идёт к дверям участка. Она не знает, что скажет. Она не знает, чем поможет. Но одно ей ясно совершенно точно: если она сейчас останется в машине и будет просто ждать, то перестанет себя уважать.

А уважение к себе — единственное, что у неё есть.

Глава 2. Журавлиный ручей

Участок встречает их запахом хлорки, дешёвого табака и чего-то кислого — кажется, позавчерашних щей. В коридоре темно, хоть глаз выколи: одна лампочка перегорела, вторая мигает, отбрасывая на облупленные стены дёрганые тени. Алиса идёт за дядей, стараясь ступать бесшумно, и чувствует, как внутри закипает глухое, почти звериное раздражение. Она ненавидит это место. Ненавидит запах, стены, этот липкий казённый свет.

Капитан Воронов сидит в своём кабинете, развалившись в кресле так, что оно жалобно скрипит под его грузным телом. Перед ним на столе — открытая папка, замызганная кружка с чаем и пепельница, полная окурков. При виде дяди он даже не меняет позы, только тянет уголком рта вверх — то ли улыбка, то ли судорога.

— А я уж думал, не придёшь, — говорит он, игнорируя Алису. — Думал, в тайгу рванёшь. Следы заметать.

Дядя молчит. Опускается на стул, кладёт руки на колени. Алиса встаёт у двери, прислонившись плечом к косяку. Ей хочется вцепиться Воронову в лицо, но она сдерживается. Эмоции сейчас — худший союзник.

— Рассказывай, — Воронов закуривает новую сигарету, даже не спросив разрешения. Дым плывёт к потолку сизыми слоями. — Где нашёл, как нашёл, почему именно ты.

Дядя поднимает на него глаза. Взгляд тяжёлый, как ртуть.

— Я проверял солонцы у Журавлиного ручья. Там га́рь старая, лет пять как горело. Уже и не скажешь — молодняк поднялся, осинник по грудь. Иду, смотрю — впереди воро́ны.

— Вороны, — повторяет Воронов и делает пометку в блокноте. — И что вороны?

— Кружили. Низко. Я понял — падаль.

Алиса вздрагивает. Падаль. Какое холодное, безжалостное слово. Она смотрит на дядю и пытается понять, что он чувствует. Ничего. Лицо — каменная маска. Только руки, лежащие на коленях, едва заметно подрагивают.

— Подхожу ближе, — продолжает он, — вижу — лежит. Вернее, не лежит, а… — он запинается, подбирая слово. — Сидит.

— Сидит? — Воронов вскидывает бровь. — Ты мне тут сказки не рассказывай.

— Сидит, — упрямо повторяет дядя. — К дереву прислонена. Сосна, сухая, молнией битая. Она спиной к стволу, голова на грудь упала. Я сначала подумал — живая, отдыхает. Окликнул. А потом ближе подошёл.

Он замолкает. Тишина в кабинете становится вязкой, как болотная жижа. Даже Воронов перестаёт писать и ждёт.

— Она была не просто мёртвая, — дядя произносит это медленно, словно пробует слова на вкус. — Её убили не так, как убивают людей.

— А как? — Воронов подаётся вперёд. — Как убивают не людей?

— Как жертву.

Слово падает в тишину и остаётся лежать, невидимое, но осязаемое. Алиса чувствует, как у неё холодеют пальцы. Она смотрит на дядю и видит то, чего не замечала раньше: страх. Глубинный, древний страх, который не имеет отношения к полиции, допросам и тюремным срокам. Этот страх родом из тех времён, когда люди верили, что тайга — живая, и требовала крови.

— Какие именно повреждения? — голос Воронова теряет прежнюю вальяжность.

— Глаза, — говорит дядя. — Их не было. Вернее, они были… в другом месте.

— В каком «другом месте»?

— Во рту.

Повисает пауза. Воронов медленно тушит сигарету, хотя она ещё не докурена. Пальцы его чуть подрагивают.

— Ты хочешь сказать, что кто-то вырезал ей глаза и положил в рот?

— Я хочу сказать то, что сказал.

Алиса прикрывает веки. Перед глазами встаёт картина: сухая сосна, битая молнией, и женщина, сидящая под ней. Глаза смотрят из темноты рта — влажные, стеклянные, ещё сохранившие отблеск предсмертного ужаса. Она прогоняет видение усилием воли, но тошнота уже подкатывает к горлу.

— Ещё что-то? — спрашивает Воронов.

— Символ, — дядя вынимает из кармана сложенный вчетверо листок. — Я зарисовал по памяти. Не знаю, что это.

Воронов берёт бумагу, разворачивает. Алиса делает шаг вперёд, чтобы увидеть. На листке — грубый, но чёткий рисунок: круг, а внутри — перекрещённые линии, напоминающие то ли паутину, то ли сломанное колесо. В центре, в месте пересечения, — точка. Или глаз? Или зрачок?

— Никогда такого не видел, — Воронов вертит рисунок в руках. — Где это было?