Екатерина Алферов – Пустой Дом (страница 7)

День выдался холодным для начала мая. Серые тучи, нависшие над Петербургом, грозили пролиться дождём в любой момент. Феофан Евстигнеевич Полозов шагал по Сергиевской улице, направляясь к дому отставного полковника Вяземского. Ветер трепал полы его строгого пальто, а в воздухе висела промозглая сырость, от которой не спасали даже перчатки.

Дом Вяземских представлял собой добротное трёхэтажное здание с лепниной на фасаде и коваными решётками на окнах первого этажа. Несмотря на внешнюю презентабельность, в доме ощущалась та особая атмосфера запустения, которая приходит с несчастьем. Оконные стёкла не блестели, как обычно, будто потеряли интерес к отражению мира, а занавеси были плотно задёрнуты, словно дом пытался отгородиться от всего и вся.

Феофан поднялся по ступеням и дёрнул за медную ручку звонка. Через минуту дверь отворилась, и на пороге появился пожилой лакей в строгой ливрее.

— Полозов из Императорского сыска, — представился Феофан, протягивая своё служебное удостоверение. — Меня ожидают.

Лакей молча кивнул и жестом пригласил его войти. В просторном вестибюле царил полумрак — несколько светильников на стенах были притушены, создавая гнетущую атмосферу скорби. Феофан снял пальто и передал его лакею вместе со шляпой, но перчатки оставил — непременный атрибут его гардероба независимо от ситуации.

— Полковник ожидает вас в гостиной, — сообщил лакей, указывая на дубовую дверь слева. — Супруга его несколько нездорова. Прошу, следуйте за мной.

Феофан последовал за слугой через анфиладу комнат. Интерьер дома Вяземских выдавал хороший вкус хозяев — старинная мебель, картины в тяжёлых рамах, бронзовые канделябры. Всё говорило о состоятельности и родовитости, но без кричащей роскоши.

В гостиной, обставленной в английском стиле, у большого камина сидел мужчина лет пятидесяти. Его плотная фигура, несмотря на гражданский сюртук, выдавала военную выправку, а седеющие усы были аккуратно подстрижены. При виде Феофана он поднялся, опираясь на трость — свидетельство старой военной раны.

— Полковник Николай Петрович Вяземский, — представился хозяин дома, протягивая руку. — Благодарю, что откликнулись на нашу просьбу.

Феофан пожал протянутую руку:

— Феофан Евстигнеевич Полозов, Особый Отдел Имперского сыска. Примите мои соболезнования в связи с исчезновением вашей дочери.

Вяземский кивнул, жестом предлагая Феофану сесть в кресло напротив.

— Хотите чаю? — спросил он. — Или, быть может, чего покрепче? День нынче промозглый.

— Благодарю, не стоит, — ответил Феофан. Он не любил затягивать светскую часть разговора, особенно когда дело касалось расследования. — Расскажите мне о вашей дочери, Софье Николаевне.

Полковник вздохнул, и на мгновение в его глазах мелькнула глубокая боль, но он тут же взял себя в руки, как и подобает военному человеку.

— Соне восемнадцать лет, — начал он. — Единственная дочь, родилась поздно, мы с супругой уж и не чаяли — он осёкся, подыскивая слова. — Воспитывалась дома, образование превосходное, языки, музыка Послушная девочка, тихая. Ничего предосудительного за ней не замечалось.

— Когда вы обнаружили её исчезновение? — спросил Феофан, доставая небольшой блокнот в кожаном переплёте и карандаш.

— Двадцать восьмого апреля, — ответил Вяземский. — Утром горничная пошла её будить, как обычно, но комната оказалась пуста. Постель не тронута, словно она и не ложилась. Или вышла рано, но это на неё не похоже.

— Накануне не было ничего необычного в её поведении?

Полковник задумался.

— Она вернулась с музыкального вечера у Строгановых — начал он, но тут дверь гостиной отворилась, и в комнату вошла высокая женщина в тёмном платье. Её когда-то красивое лицо было искажено страданием, а глаза покраснели от слёз.

— Анастасия Владимировна, — Вяземский поднялся, — вы должны отдыхать.

— Как я могу отдыхать, когда моя девочка неизвестно где? — голос женщины дрожал. Она повернулась к Феофану. — Вы из полиции? Вы нашли мою Сонечку?

Феофан поднялся и слегка поклонился:

— Феофан Евстигнеевич Полозов, сударыня, из Особого Отдела. Мы делаем всё возможное, чтобы найти вашу дочь.

Анастасия Владимировна оглядела его с ног до головы, и во взгляде её смешались надежда и недоверие.

— Особый Отдел? — она перевела взгляд на мужа. — Разве обычная полиция не справляется?

— Они тоже работают, но есть подозрения, что ситуация необычная, — спокойно ответил Феофан. — Наш Отдел занимается особыми случаями. — Он помедлил. — Скажите, сударыня, вы не замечали ничего странного в поведении вашей дочери в последнее время?

Анастасия Владимировна опустилась в кресло, словно ноги отказывались её держать.

— Она изменилась, — произнесла женщина после долгой паузы. — После того вечера у Строгановых Сонечка стала какой-то рассеянной, отстранённой. Часами могла сидеть, глядя в одну точку, или напевать какую-то странную мелодию.

— Мелодию? — насторожился Феофан.

— Да, тихую и неприятную, — Анастасия Владимировна поёжилась. — Я несколько раз спрашивала, что это за музыка, но Соня лишь отмахивалась: «Ты не поймёшь, мама». А ведь прежде между нами не было тайн.

— И что же произошло на этом вечере у Строгановых? — спросил Феофан, делая пометки в блокноте.

— Ничего особенного, — вступил полковник. — Обычный музыкальный салон. Строганов собирает у себя талантливых музыкантов, поэтов Соня прежде часто там бывала.

— Но в тот вечер был какой-то особенный гость, — добавила Анастасия Владимировна. — Музыкант Софи вернулась совершенно очарованная его игрой. Всё твердила о каком-то чистом звуке, о музыке, которая будто из иного мира.

Феофан продолжал записывать, чувствуя, как внутри нарастает беспокойство. Упоминание о странной музыке и иностранном музыканте слишком явно перекликалось с записями в деле Турчанинова.

— Могу я осмотреть комнату Софьи Николаевны? — спросил он, убирая блокнот.

Вяземский кивнул:

— Разумеется. Я провожу вас.

Поднявшись на второй этаж, они прошли по длинному коридору, устланному толстым ковром, приглушавшим шаги. Полковник остановился у двери из тёмного дерева и достал из кармана ключ.

— Мы заперли комнату, — пояснил он. — Чтобы всё оставалось нетронутым.

Феофан молча кивнул, отмечая правильные действия отца. Комната действительно должна была сохраниться в том виде, в каком её оставила пропавшая девушка.

Дверь распахнулась, открывая взору спальню, обставленную с той лёгкой элегантностью, которая подобает юной барышне из хорошей семьи. Белая кровать под балдахином, трюмо с множеством флаконов, шкаф для платьев, письменный стол у окна, книжные полки, уставленные томиками на разных языках — всё выглядело аккуратно и опрятно.

— Я оставлю вас, — сказал Вяземский. — Если понадобится что-то ещё, дёрните за шнур звонка.

Когда дверь за полковником закрылась, Феофан медленно прошёлся по комнате, внимательно осматривая каждую деталь. Он начал с окна — оно выходило в сад, но решётки не было, так что теоретически Софья могла покинуть дом этим путём. Однако отсутствие следов на подоконнике и на самой оконной раме говорило против этой версии.

Затем Феофан приступил к осмотру личных вещей девушки. На трюмо расположились флаконы с духами (тонкий запах сирени), щётки для волос, коробочки с пудрой. Всё аккуратно, ничего не разбросано, будто хозяйка просто вышла на минуту и вот-вот вернётся.

Шкаф для платьев оказался заполнен нарядами — бальные платья, повседневные туалеты, домашние капоты. Феофан тщательно проверил каждое, но не обнаружил ничего подозрительного. Никаких следов сборов в дорогу — все чемоданы и дорожные сумки на месте.

Наконец, он подошёл к письменному столу. Здесь царил тот творческий беспорядок, который свойственен людям, ведущим активную умственную жизнь. Книги, раскрытые на разных страницах, нотные тетради, листы с набросками стихов Феофан методично перебирал бумаги, пока не наткнулся на небольшую книжечку в бархатном переплёте — личный дневник, скрытый под стопкой нотных листов.

Открыв его, Феофан начал читать последние записи. Почерк Софьи, аккуратный и ровный в начале дневника, в последних записях становился всё более нервным, неразборчивым, с резкими росчерками. Некоторые фразы подчёркнуты по нескольку раз, некоторые обведены и выделены.

«18 апреля. Сегодня у Строгановых играл удивительный музыкант! Никогда не слышала ничего подобного. Его музыка словно пробуждает что-то в глубине души, что-то древнее и почти забытое. Не могу перестать думать о ней».

«22 апреля. Снова слышу ту мелодию, хотя никто не играет. Она звучит во мне, как будто я сама — музыкальный инструмент. Странное ощущение. Не могу ни с кем поделиться — решат, что тронулась умом».

«27 апреля. Сегодня проснулась в четыре утра от этой музыки. Она становится всё отчётливее. Кажется, она зовёт меня куда-то. Начинаю думать, что действительно схожу с ума».

А на полях последней страницы — набросок, будто лес и скрученные деревья аркой

Феофан медленно провёл рукой над письменным столом, не касаясь поверхности. Затем также осторожно проследовал вдоль книжных полок, прикрывая глаза и слегка запрокидывая голову, словно прислушиваясь к чему-то неслышному для обычного человека. Наконец, остановившись посередине комнаты, он замер, выпрямив спину и опустив руки вдоль тела.