Егор Восточный – Майами 1957 (страница 5)
– Знаешь, сынок, – сказал он тихо, – в этой работе есть только одно правило. Чутьё. Если оно говорит тебе, что ты прав – иди до конца. Начальство, законы, ордера – это всё бумажки. А убийца гуляет. И будет гулять, пока мы будем ждать разрешения. Я готов. Но ты подумай. У тебя вся жизнь впереди.
Март тогда не думал ни секунды.
– Я с вами.
В ту же ночь они проникли в контору букмекера. Фрэнк знал, где отключить сигнализацию, знал, как открыть сейф. И там, в ворохе бумаг и пачек с деньгами, лежали они. Золотые часы с гравировкой: «Джону от любящей жены, 1943».
Март помнил, как Фрэнк взял их в руки, повертел, вздохнул.
– Вот и всё, – сказал он. – Теперь у нас есть улика. Теперь мы можем его взять. Но и он может взять нас. Если мы не сделаем всё правильно.
Что было дальше – Март помнил смутно. Допросы, арест, суд. Букмекера посадили. Убийство раскрыли. А Фрэнк… Фрэнк тогда сказал ему напоследок… – Март! – голос Риверы вырвал его из воспоминаний. – Мы приехали.
Март моргнул, возвращаясь в реальность. Машина стояла на углу Оушен-драйв и Девятой. Впереди, у тротуара, толпились люди. Женщина в цветастом платье рыдала, прижимая к груди сумочку. Двое мужчин в мокрых от пота рубашках размахивали руками, показывая в сторону переулка. На асфальте валялись рассыпанные ноты, разбитый футляр от скрипки и чья-то шляпа.
– Выходим, – сказал Март, открывая дверцу.
В голове эхом отдавались слова Фрэнка: «Чутьё – это единственное, на что ты можешь положиться, когда все бумажки кончатся».
Он шагнул на тротуар, и утро Майами встретило его криками, слезами и запахом свежей крови на асфальте.
“Глава 4. Цветы на подоконнике”
Март вышел из полицейского «Доджа», и утро Майами ударило в лицо влажной жарой, смешанной с запахом бензина и чего-то ещё – металлического, сладковатого. Кровь. Он нюхал этот запах слишком часто, чтобы ошибиться.
У тротуара, прижимаясь к стене облупленного дома, сидели люди. Точнее, сидели двое, а третий лежал на асфальте, и вокруг него уже суетились двое в белом – медики. Остальные – четверо или пятеро – стояли кучкой, обнимали друг друга, кто-то плакал, кто-то просто смотрел в одну точку невидящими глазами. На земле валялись футляры от инструментов, рассыпанные ноты, перевёрнутый металлический стул. Чуть поодаль блестела лужица – пролитый кофе из опрокинутого термоса.
– Господи, – выдохнул Ривера, вылезая следом. – Тут что, война была?
Томпсон уже бежал к медикам, на ходу доставая блокнот. Март направился к группе музыкантов. Они были в одинаковых чёрных брюках и белых рубашках – видимо, сценическая форма. У всех рубашки были помяты, в крови, у кого-то разорван рукав.
– Полиция Майами, – Март показал значок. – Кто здесь главный?
Высокий худой мужчина лет тридцати с разбитой губой поднял на него мутные глаза. Он прижимал к груди футляр от трубы, пальцы дрожали.
– Главный… – он попытался усмехнуться, но вышло жалко. – Был главный. Это Джимми там лежит. Наш кларнетист. Ему теперь всё равно.
– Как вас зовут?
– Сэмми. Сэмми Дюпре. Я саксофонист.
– Мистер Дюпре, расскажите, что случилось.
Сэмми судорожно вздохнул, провёл рукой по лицу, размазывая кровь.
– Мы играли в «Парадайз-клабе». Обычная смена, с десяти до трёх. Закончили, собрали инструменты, вышли. Джимми нёс кассу – наш гонорар за неделю. Мы шли к стоянке, там, за углом, наша машина. И тут… – он запнулся, сглотнул. – Из переулка выскочили двое. В масках. Один с пистолетом. Закричали: "Сумки на землю, быстро!" Мы растерялись. Джимми попытался бежать, он думал, что успеет. А этот… выстрелил. Прямо в спину. Потом они пнули его, забрали сумки – у всех, у кого что было. У меня саксофон отобрали, сволочи. И деньги, и документы. У Ленни – скрипку, она фамильная, ещё дедова, Лении сейчас без сознания, его в висок ударили когда скрипку не отдавал. И побежали. Мы кинулись к Джимми, а они сели в машину и уехали.
– Какую машину видели?
– Красную. Красный «Корвет», кажется. Я не разбираюсь. Быстро уехали.
Март кивнул, записывая. Ривера уже отошёл к прохожим, которые собрались в отдалении, пялясь на место преступления.
– Кто-нибудь ещё пострадал?
– Ленни руку сломал, когда падал. У Марии сотрясение – её ударили прикладом по голове. А Джимми… – Сэмми всхлипнул. – Мы два года вместе играли. Он не заслужил.
Март положил руку ему на плечо.
– Мы найдём их. Обещаю. Вы не видели, кто вызвал полицию? Кто звонил?
Сэмми покачал головой.
– Не знаю. Кто-то из дома, наверное. Мы не звонили, мы сразу к Джимми бросились.
Март отпустил его, оглянулся. Вокруг уже собиралась толпа зевак, подъехала вторая полицейская машина, патрульные начали оттеснять людей, ставить ограждение. В воздухе витал запах гари и страха.
Ривера подошёл к нему, кивнул в сторону трёхэтажного дома напротив.
– Соседи. Кто-то точно видел, раз звонок был. Пойдём опросим?
– Пойдём. Томпсон пусть здесь с медиками и свидетелями работает.
Они пересекли улицу, подошли к подъезду. Дом был старый, с облупившейся штукатуркой, с железными пожарными лестницами, ржавыми кондиционерами, торчащими из окон. Март нажал кнопку домофона – наугад, первую квартиру. Тишина. Ещё раз. Ноль реакции.
– Чёрт, – выдохнул Ривера. – Никто не открывает. Будто вымерли все.
– Будем стучать по квартирам. Начнём с первого этажа.
Они вошли в подъезд. Воняло кошками, варёной капустой и сыростью. Первая дверь – обитая дерматином, с номером 1. Март постучал. Долго никто не открывал, потом послышалось шарканье, и дверь приоткрылась на цепочку. В щель выглянул старик в майке-алкоголичке, с красными глазами.
– Чего надо?
– Полиция Майами. Вы слышали выстрелы около часа назад?
– Не слышал ничего. Я спал. Идите отсюда.
Дверь захлопнулась.
– Милый старикан, – прокомментировал Ривера.
Вторая квартира – не открыли вообще. Третья – открыла молодая женщина в халате, с мокрыми волосами, явно только что из душа. Она ничего не видела и не слышала, потому что мыла голову. Четвёртая – пьяный мужчина, который еле стоял на ногах, пытался впустить их, но Март решил не тратить время.
Поднялись на второй этаж. Та же картина: либо никого, либо «ничего не знаем, ничего не видели». В одной квартире им открыла испуганная старушка, которая слышала хлопки, но подумала, что это петарды, и не выглядывала.
– Чёртовы трусы, – проворчал Ривера. – Весь город спит, когда стреляют.
– А ты бы выглянул, если б услышал выстрелы? – спросил Март.
Ривера помолчал.
– Ладно, ты прав. Я бы тоже не выглянул.
Они поднялись на третий этаж. Здесь было почище, пахло не так мерзко. Квартира 12 – дверь обита новым дерматином, номерок блестит. Март постучал. Тишина. Он постучал ещё раз, громче.
– Иду, иду! – раздался старческий, но бодрый голос.
Дверь открыла женщина лет семидесяти, маленькая, сухонькая, в цветастом халате и с бигуди в седых волосах. За её спиной маячил сутулый дед в очках с толстыми линзами.
– Ой, полиция! – всплеснула руками старушка. – Заходите, заходите, я вас ждала. Это я звонила. Проходите на кухню, я как раз чай поставила.
Март и Ривера переглянулись и вошли. Квартира была маленькой, но чистой, с вышитыми салфетками на тумбочке и фикусами на подоконниках. На кухне пахло пирожками.
– Присаживайтесь, мальчики, – старушка указала на табуретки. – Я Марта, а это мой муж, Исаак. Мы и есть те самые свидетели. Я всё видела.
Март достал блокнот.
– Миссис Марта, расскажите подробно, что вы видели.
Она села напротив, пододвинула к ним тарелку с пирожками.
– Я, знаете ли, каждое утро поливаю цветы. У меня на подоконнике герань, фиалки, ещё вот этот кактус, Исаак привёз из Флорида-Кис. Ну и вот, сегодня в половине пятого утра я встала, как обычно, открыла окно, хотела цветы полить. Смотрю – внизу какие-то люди. Музыканты, видно, с инструментами. Я ещё подумала: поздно же, откуда они? А потом из переулка выскочили двое.
– Какие они были?
– Мужчины. Один высокий, худой, в очках, кажется. Второй – покороче, но такой… плотный, шея толстая. На голове у обоих были какие-то шапки или маски, не разобрать. Но лица я видела мельком, когда они маски сдёрнули, когда в машину садились. Высокий – бледный такой, нервный, всё оглядывался. А тот, плотный – злой, с кулачищами.
У Марта внутри ёкнуло. Высокий худой в очках, плотный с бычьей шеей. Те двое.