Егор Волоский – Голубая вена. Право на жизнь (страница 2)

— А ты?

— Я справлюсь.

Я вылез из УАЗа, хлопнул дверью. Снег скрипел под ногами, мороз обжигал лицо. Я прошёл к багажнику, достал второй автомат — АКС-74У, короткий, удобный для боя в тесноте. Повесил его через плечо. Мачете — на пояс. Два ножа — на пояс. Пистолет с глушителем — в кобуру под мышку.

— Егор! — крикнула из окна Светлана. — Что случилось?

— Сидите тихо, — ответил я. — Не высовываться. Закройте детей куртками. Если начнётся стрельба — падайте на пол.

— Господи Иисусе, — прошептала тётя Зина и перекрестилась. Я не стал ждать. Побежал назад по трассе, проваливаясь в сугробы. Ноги вязли, но я бежал. Скорость, подаренная камнем, толкала вперёд, заставляла мышцы сокращаться быстрее, чем у обычного человека. Снег летел из-под подошв, дыхание вырывалось клубами пара. Через три минуты я увидел Газель. Она стояла в полусотне метров от завала — трёх легковушек, составленных «ёлочкой», так, что между ними и обочиной оставался узкий проход, достаточный разве что для мотоцикла. Умно. Очень умно. Те, кто ставил эту засаду, знали, что делали. Рядом с машинами, у костра из автомобильных покрышек, грелись четверо мужчин. Я насчитал четверых. Я не стал подходить открыто. Свернул в лесополосу, обогнул завал с левой стороны, вышел к ним с фланга. Снег маскировал шаги, ветер дул в лицо.Первый, кого я увидел, был здоровяк с бородой до груди. В руках — обрез охотничьего ружья. Рядом — худой, лысый, с двустволкой. Третий, молодой, с монтировкой, стоял чуть поодаль, посматривал на Газель. Четвёртый, в грязном пуховике, сидел у костра и чистил нож. Я замер за кучей снега, набитого в старый кузов грузовика. До них было метров двадцать.

— Видишь, — сказал бородатый, кивая в сторону Газели. — Гружёная. По самую крышу. Там и жратва, и стволы, и барахло.

— А если вооружены? — спросил лысый.

— Ну и что? Нас четверо. Двое с ружьями. Ты вон из двустволки с десяти метров в сковородку не промахиваешься. А в человека — и подавно.

Я слушал и не верил своим ушам. Они грабили проезжающих так, будто это было самым обычным делом. Без страха, без сомнений. И я понимал их. Конец света ломает не только кости, он ломает и мозг. Человек, который ещё месяц назад не мог убить комара, сегодня режет людей за банку тушёнки.

Но моя семья не будет их жертвой. Я поднялся из-за укрытия.

— Эй, — сказал я громко, чтобы они меня услышали.

Четверо повернулись одновременно. Бородатый схватился за обрез, лысый вскинул двустволку. Молодой с монтировкой попятился. Четвёртый, с ножом, так и остался сидеть, но рука его замерла.

— Стоять, — сказал я. Автомат смотрел им в грудь.Бородатый не опустил обрез.

— Ты кто такой?

— Тот, кто сейчас даст вам десять секунд, чтобы убраться с дороги.

— А если нет?

— Тогда вы все умрёте.

Он усмехнулся.

Обрез дрожал в его руках — не от страха, от холода и голода.

— Слышь, герой, — сказал он. — Ты один. А нас четверо. Трое с оружием. Ты тут в меньшинстве.

— Я и не в таких передрягах бывал — сказал я. — А вы ребята даже опомниться не успеете, как двое из вас уже будут лежать на земле.

Я говорил спокойно, почти лениво. Как учили на переговорах в полиции: не кричать, не угрожать, просто констатировать факты.

— Ты блефуешь, — сказал бородатый, но голос его дрогнул.

— А ты проверь.

Повисла тишина. Слышно было, как потрескивает костёр из покрышек, как где-то далеко, на трассе, воет ветер. Я стоял и смотрел на них, и в голове уже прокручивал сценарий: первый — бородатый, выстрел в голову, он падает, обрез уходит вверх, дробь уходит в небо. Второй — лысый, прыжок влево, очередь в грудь. Третий — молодой, удар ногой, он не опасен. Четвёртый — нож в руку. Всё. Семь секунд. Может, восемь. Я уже приготовился. Но бородатый опустил обрез.

— Ладно, — сказал он. — Проезжайте. Но багажник открой. Мы посмотрим, что везёшь. Если ничего лишнего — отпустим. Я покачал головой.

— Даже не мечтай.

— Тогда мы сами посмотрим. Он сделал шаг вперёд. За ним — лысый. Молодой с монтировкой перехватил оружие поудобнее. Я вздохнул. В прошлой жизни мне приходилось сражаться не только с зомби, но и с людьми. Я помнил каждое лицо. Каждый крик. Каждую пулю, вошедшую в плоть. Но я не жалел ни о ком. Потому что это был выбор: или они, или моя семья. Сейчас выбор был таким же.

Я выстрелил первым. Короткая очередь из автомата с глушителем — два патрона. Оба вошли в грудь бородатому. Он рухнул, не успев даже вскрикнуть. Обрез выпал из разжатых пальцев и уткнулся в снег.

Лысый выстрелил из двустволки, но я уже ушёл в сторону — скорость, подаренная камнем, позволила мне сместиться на метр за долю секунды. Дробь ушла в то место, где я только что стоял. Ответная очередь — три патрона. Два попали в цель, один ушёл в молоко. Лысый упал на колени, потом набок, забился в снегу. Молодой с монтировкой побежал. Я Остановился, сделал короткую очередь и парень вскинув руки упал замертво. Четвёртый, тот, что сидел у костра, так и не поднялся. Он сидел, сжимая в руке нож, и смотрел на меня белыми от ужаса глазами. Нож дрожал. Я быстро сократил дистанцию, и одним тренированным движением, с разбега ударил ногой в голову. Тот рухнул головой в снег и захрипел. Я взял с земли двустволку валяющуюся рядом с лысым, приставил дуло к голове раненого и нажал на спуск.

Выстрел прозвучал как гром среди зимы.

Я остался один среди трёх машин, дымящего костра и трупов. Рация ожила.

— Егор, — голос Ирины. — Что там? Я слышала выстрелы.

— Всё кончено, — ответил я. — Можешь ехать.

— Ты цел?

— Цел. Только костюм в крови. Не моей.Она молчала секунду, потом спросила:

— Сколько их было?— Четверо. Они больше не опасны

— Боже

— Ира, — сказал я твёрдо. — Они хотели нас ограбить. У них были ружья.

Она не ответила. Я знал, что она понимает. И всё равно ей было тяжело. Мне тоже. Но я давно научился не показывать это.Олег подошёл ко мне, когда я обыскивал карманы убитых.

— Зачем это? — спросил он.

— Патроны. Еда. Всё, что пригодится.

— Егор, они же люди.

— Были. Теперь — трупы. И не надо мне читать мораль.Олег замолчал, помог собрать оружие. Двустволка, обрез, ножи. Патроны — горсть, всего двадцать штук дробью. Еда — ничего, только кусок чёрствого хлеба и фляга с мутной водой.

— Нищие, — сказал Олег.

— Отчаявшиеся, — поправил я. — Отчаявшиеся — самые опасные.

Мы загрузили трофеи в Газель. Трупы оставили у дороги — зомби съедят, замёрзнут, неважно. Я не собирался их хоронить.Ира подъехала на УАЗе, остановилась рядом. Выглянула из окна, посмотрела на тела.

— Ты их — начала она.

— Да, — перебил я. — И не жалею. Поехали.

Она хотела что-то сказать, но промолчала. Вика спала — дети удивительно быстро привыкают к стрельбе.Мы погрузились в машины и поехали дальше. Я смотрел в зеркало заднего вида, как четыре фигуры лежат на снегу, и не чувствовал ничего.

Часть 4. Трасса

Мы выехали на трассу Р-297 в 9:47 утра.До Новокуровки оставалось тридцать два километра, но дорога, заваленная снегом и брошенными машинами, превращала эти километры в марафон. Я вёл УАЗ, объезжая сугробы и ржавые остова автомобилей, которые когда-то везли людей на работу, на дачу, к любовницам, к детям. Теперь они стояли молчаливыми памятниками прошлой жизни. Снег пошёл снова — мелкий, колючий, он бил в лобовое стекло, и дворники едва справлялись. Я включил ближний свет, хотя вокруг не было ни души.

— Олег, как слышно? — вызвал я по рации.

— Нормально, — ответил он. — Держусь за тобой. Топлива — полбака.

— Смотрите внимательнее по сторонам.

— Понял. Я выключил рацию, повернулся к Ирине. Она кормила Вику — открутила крышечку с детским питанием, зачерпнула ложкой. Дочь ела с аппетитом, причмокивая и размазывая пюре по губам.

— Как ты думаешь, — спросила она, не поднимая глаз, — эта ферма она того стоит?

— А у нас есть выбор? — спросил я в ответ.

— Всегда есть выбор. Мы могли остаться в городе.

— И умереть там через месяц. Или через два. Но умереть. Вспомни Павла. Если бы не антибиотики, он бы не выжил. А где мы возьмём антибиотики через месяц? А через два? В городе они кончатся. В аптеках всё разграблено. На складах — тоже. Она промолчала.

— Послушай, — я взял её за руку, поверх вязаной варежки. — Я не знаю, что нас ждёт на ферме. Может, там пусто. Может, занято. Может, зомби. Но это шанс. Настоящий шанс, а не просто оттягивание конца.

— А если ничего не получится?

— Если ничего не получится — будем искать дальше. Но пока не попробуем — не узнаем.

Она кивнула, убрала ложку, прижала Вику к себе. Дочь уже наелась и теперь смотрела на мать большими спокойными глазами.