Егор Волоский – «Голубая вена. Крепость» (страница 5)

— Знаю, — ответил я, перебивая его перечисление. — Поэтому я и хотел встать пораньше. Пока все спят, можно спокойно всё осмотреть, без суеты, без лишних вопросов. А то Светлана начнёт причитать, что мы её на кухне не дослушали, а Катя будет перевязки перекладывать в третий раз.

Мы вышли во двор.

Мороз больше не кусал за лицо. Наоборот, влажный воздух казался почти тёплым после казармы, и я на секунду замер, втягивая его полной грудью, чувствуя, как лёгкие наполняются запахом весны. С крыш капало, где-то за воротами звонко чирикала птица — первый раз за много месяцев я услышал птичье пение.

— Ты слышишь? — спросил я, кивнув в сторону леса.

— Что именно? — Олег прищурился, прислушиваясь. Он стоял ко мне вполоборота, держа руки в карманах куртки, и весь его вид выражал сомнение.

— Птица.

— Слышу, — ответил он после короткой паузы, и его лицо чуть смягчилось. — Давно их не было. Я уж думал, они все повымерли, как и всё остальное.

— Зимой улетели на юг. Теперь возвращаются. Кстати, это хороший знак — если птицы вернулись, значит, в лесу не всё так плохо. По крайней мере, они чувствуют, где опасно, а где нет.

— Значит, и зомби вернутся? — спросил Олег, и в его голосе прозвучала та самая мрачная усмешка, которая появлялась у него, когда он хотел сказать: «Не обольщайся».

— Они и не уходили, — ответил я. — Просто замёрзли. В сугробах лежали, в оврагах. А теперь оттают и вылезут. Сначала поодиночке, потом стаями. Вопрос времени.

— А много их там?

— В лесу? — я пожал плечами. — Тысячи. Может, десятки тысяч. Но до нас дойдут не все. Часть застрянет в грязи, часть уйдёт в другую сторону, на запах или на шум. Нам нужно быть готовыми к тому, что через неделю-другую они начнут подтягиваться к воротам.

Олег покачал головой.

— Весной будет хуже, чем зимой, — сказал он, и это был не вопрос, а утверждение человека, который уже всё понял и принял.

— Будет, — согласился я. — Но у нас есть стены. И пулемёт. И люди, которые умеют стрелять.

— И пулемёт, — кивнул Олег, и его голос стал чуть увереннее. — Кстати, его надо бы проверить сегодня. Дима сказал, что ствол мог перегреться после той пальбы. Надо прочистить, смазать. Не хватало ещё, чтобы в самый нужный момент он заклинил.

— Проверим, — ответил я.

Мы помолчали. Птица чирикала, где-то на вышке завозился Лёша — я слышал его шаги по деревянному настилу. Должно быть, он тоже проснулся и решил проверить, всё ли в порядке, вместо того чтобы досыпать в тёплой казарме.

— Егор, — сказал Олег, не поворачивая головы. — Ты правда веришь, что мы здесь надолго? Или это просто очередная остановка перед следующим переездом, как было с квартирой, как было с фермой?

— А у нас есть выбор? — спросил я в ответ. Это был риторический вопрос, но Олег на него ответил.

— Всегда есть выбор. Можем уйти в лес, рассредоточиться по охотничьим избушкам. Можем попробовать пробиться к городу, там зданий много, легче спрятаться. Можем даже на юг податься, через границу.

— И что мы там найдём? — спросил я. — Такую же разруху, таких же людей, такие же проблемы. А здесь у нас есть стены, есть оружие, есть запасы. И, главное, есть люди, которым мы доверяем. Этого ни в лесу, ни в городе не будет.

— Значит, остаёмся?

— Остаёмся.

Олег вздохнул.

— Значит будем верить, — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая обречённая решимость, которая отличала людей, переживших апокалипсис.

— Будем верить, — согласился я.

Часть 2. Первая весенняя стычка

Завтракали мы в столовой, как обычно, в тесноте, но по-семейному.

Светлана хлопотала у печи, разогревая воду в большом эмалированном чайнике — том самом, с отбитым носиком, который мы привезли с фермы. Она выглядела уставшей, но держалась бодро, поправляла выбившиеся из-под платка волосы и покрикивала на детей, чтобы те не баловались.

— Не шумите, люди ещё спят, — говорила она, но голос её был скорее усталым, чем сердитым.

Марина раскладывала сухари и тушёнку — по норме, строго, как учили в больнице, где она работала медсестрой.

Катя разливала кипяток по кружкам — тем, что у нас остались. Их было немного, на всех не хватало, поэтому пили по очереди.

На столе царила та особенная утренняя тишина, которая бывает, когда люди ещё не проснулись окончательно, но уже готовятся к новому дню. Только звон ложек да редкие короткие фразы нарушали её.

Вика сидела на коленях у Ирины и с увлечением размазывала кашу по столу. Ирина ловила её руку, вытирала тряпкой, что-то тихо говорила — я слышал только обрывки: «не балуйся», «ешь аккуратно», «смотри, платье испачкаешь».

Настя и Павел ели молча, поглядывая на Соню, которая старательно жевала свой кусок. Соня была младше, но уже пыталась копировать старших, сидела прямо, не вертелась.

Надя смотрела в окно, на лес, и я не мог понять, боится она или просто задумалась. Её лицо было спокойным, но слишком спокойным для человека, который пережил то, что пережила она. Я заметил, что она часто смотрит в ту сторону, откуда в прошлый раз пришли зомби.

Николай сидел в углу, грел руки о кружку. Рядом с ним Дима-механик перебирал инструменты, проверял, всё ли на месте, не заржавело ли что за ночь. Он был человеком привычки: каждое утро он осматривал свои ключи и отвёртки, раскладывал их в определённом порядке и только потом приступал к еде.

— Ты бы поел сначала, а потом уже возился, — заметила Светлана, ставя перед ним миску.

— Успеется, — буркнул он, но инструменты убрал и взялся за ложку.

Я уже хотел отодвинуть тарелку и пойти на вышку — сменить Лёшу, который дежурил с ночи, — когда снаружи раздался крик. Он был резким, полным тревоги, таким, от которого сердце пропускает удар.

— Егор! Идут! Со стороны леса!

Я вскочил так резко, что табуретка заскрипела по полу. Ложка выпала из руки и звякнула о деревянную столешницу.

— Лёша? — крикнул я, узнав голос.

— Я! На вышке! Идут, много!

Я уже бежал к выходу, на ходу застёгивая куртку. В дверях столкнулся с Олегом, который вылетел из казармы с автоматом наперевес.

— Сколько? — спросил я, не останавливаясь.

— Не вижу отсюда! — крикнул Лёша сверху. — Много! Человек двадцать, тридцать! Медленные!

— Зомби? — уточнил Олег, поднимаясь за мной по лестнице.

— Да! Медленные, старые, но их много!

Я вбежал на вышку. Лёша стоял у перил, сжимая автомат в руках, его лицо было бледным, но руки не дрожали — парень уже не тот испуганный подросток, которого мы нашли в супермаркете, он стал бойцом.

— Видишь? — он показал рукой на восток.

Я прищурился, всматриваясь в серую пелену утреннего тумана.

Из леса, со стороны старой дороги, выходили фигуры. Много. Медленные, шатающиеся, в рваной, пропитанной грязью одежде, которая висела на них, как тряпки на пугалах. Некоторые тащили за собой оторванные конечности — руки, болтающиеся на сухожилиях, волочащиеся по земле. Другие ползли на четвереньках, волоча нижнюю часть тела, оставляя за собой тёмные полосы в грязи. Третьи шли прямо, но с такой неестественной походкой, будто их ноги двигались независимо от туловища.

— Зомби, — сказал я, хотя это и так было очевидно.

— Оттаяли, — ответил Лёша, и в его голосе прозвучало что-то похожее на обречённость.

— Вижу.

— Сколько их, как думаешь?

Я быстро пересчитал. Одна фигура, вторая, третья... сбивался, начинал заново. Их было трудно сосчитать, потому что они выходили из леса не сплошной массой, а поодиночке, растягиваясь в цепочку.

— Тридцать. Может, сорок.

— Справимся? — спросил Лёша, и в его голосе не было паники, только вопрос.

— Справимся, — ответил я.

И спустился вниз.

Во дворе уже была суматоха. Олег, Вера, Сергей, Михаил — все были на ногах, хватали оружие, надевали броню. Дима выбежал из казармы, натягивая на ходу гидрокостюм, и что-то кричал Лёше, который остался на вышке.

Ирина вышла из столовой, держа на руках Вику. Дочь не плакала, только смотрела на взрослые лица, чувствуя тревогу, но не понимая её причины.