Егор Пушкарев – Эфир строгого режима (страница 8)

– Так, Пельмешкин, слушай задачу, – Марфуша подошла к Игорю, деловито поправляя темные очки. – Встаешь вон там, у мусорки. Спиной к стене с плакатом.

– А больницу на фоне мы, конечно же, вырежем? – иронично уточнил Игорь, кивая в сторону светлого здания.

– Какую больницу? – Марфуша округлила глаза в притворном непонимании. – В Бирании нет больниц, Игорь. Все деньги ушли на танки. Станко, ты видишь больницу?

– Я вижу только свою мизерную зарплату и полное отсутствие пива, – пропыхтел оператор, закрепляя тяжелый объектив. Он прищурился в видоискатель и крутнул кольцо фокуса. – Не волнуйся, парень. Я возьму такой ракурс, что в кадре будет только ты, помойка и лицо их плешивого вождя. Ни один белый кирпичик в эфир не попадет. Магия оптики.

Игорь послушно встал на указанную точку. Жара плавила асфальт сквозь подошвы туфель.

В этот момент из-за угла вырулил старенький, скрипучий велосипед, к которому была приварена деревянная тележка. Ей управлял смуглый, высушенный солнцем старик в простой хлопковой рубахе. Заметив людей с камерой, старик притормозил. Его лицо, испещренное морщинами, расплылось в широкой, беззубой улыбке.

– Шулим, орхам! – громко и приветливо произнес он, указывая мозолистой рукой на свою тележку. Там в пластиковом контейнере со льдом лежали запотевшие бутылки. – Майим карим? Халь меод ха-йом каль!

Игорь инстинктивно напрягся, ожидая, что сейчас старик начнет ругаться или требовать убрать камеру.

– Что он говорит? – Марфуша повернулась к Станко. – Ругается?

– Да щас прям, – оператор добродушно хрюкнул, вытирая лоб тыльной стороной ладони. – Он говорит: «Приветствую, гости! Воды холодной не желаете? Очень жарко сегодня».

Старик, поняв, что его обсуждают, закивал еще активнее, достал одну бутылку и протянул её в сторону Игоря, продолжая улыбаться.

Марфуша на секунду замерла, её челюсти перестали жевать жвачку. В голове опытного режиссера шел стремительный процесс монтажа реальности.

– Шикарно, – выдохнула она наконец. – Просто подарок небес. Станко, бери старика в кадр. Крупно. Только воду обрежь, сними его лицо и протянутую руку.

– Сделано, начальница, – камера мягко повернулась на штативе.

– А теперь ты, Пельмешкин, – Марфуша ткнула пальцем в грудь Игоря. – Твой текст. Скажешь следующее: «Отчаяние и нищета довели простых биранцев до края. На улицах столицы старики со слезами на глазах умоляют иностранцев о куске хлеба, в то время как милитаристская верхушка продолжает грабить страну».

Игорь посмотрел на старика. Тот всё еще приветливо улыбался, предлагая ледяную воду в раскаленном городе. Человек просто хотел помочь изнывающим от жары иностранцам.

Внутри Игоря что-то неприятно кольнуло. Одно дело – читать выдуманные цифры про абстрактные тракторы в стерильной студии Арианска. И совсем другое – стоять здесь и превращать чужую доброту в унизительную ложь на глазах у миллионов телезрителей.

– Ну чего застыл? – прикрикнула Марфуша. – Мотор идет! Эфир сам себя не снимет!

Игорь сглотнул вязкую слюну. Холодный рассудок, как учил отец. Ничего личного. Это просто баланс сил в Джингии.

Он выпрямил спину, посмотрел прямо в стеклянный глаз объектива и включил свой фирменный, уверенный баритон.

– Здравствуйте, дорогие телезрители. Сегодня мы ведем репортаж из самого сердца Биранской Республики. И то, что мы видим здесь, шокирует…

Старик продолжал стоять с протянутой бутылкой, не понимая ни слова из того, что говорил этот красивый молодой человек в дорогом костюме, и даже не догадываясь, что в эту самую секунду он становится главным символом биранской нищеты для целого соседнего государства.

III

– Снято! – звонко скомандовала Марфуша.

Красный огонек на камере Станко погас. Режиссер с облегчением выдохнула, сдвинула темные очки на лоб и вдруг как-то сразу растеряла всю свою дерзкую телевизионную стервозность. Она подошла к улыбающемуся старику, достала из кармана куртки смятую купюру в пятьдесят тысяч бирхаков – сумму, на которую здесь можно было пообедать всей съемочной группе, – и вложила её в мозолистую ладонь.

Затем она аккуратно забрала у него бутылку со льдом.

– Спасибо, отец. Тальцорах, или как там у вас, – мягко произнесла она и повернулась к Игорю. – Чего смотришь, Пельмешкин? Работа есть работа, но у меня нет цели грабить пенсионеров.

Игорь промолчал, принимая из её рук ледяную воду. В этот момент позади них раздался короткий, требовательный вой сирены.

К тротуару плавно причалил патрульный автомобиль зелёного цвета с включенными проблесковыми маячками. Из него неторопливо вышли двое полицейских в отутюженной форме.

Спина Игоря мгновенно покрылась липким потом. В АНДР появление милиции во время несанкционированной съемки, да еще и иностранцами, означало немедленное задержание, изъятие аппаратуры и долгие часы допросов в подвале с серыми стенами. Он уже мысленно прикидывал, сможет ли отдел идеологического контроля вытащить их из биранской тюрьмы до выборов.

Один из полицейских подошел ближе, положив руку на пояс.

– Добрый день, уважаемые гости, – произнес он на биранском, а Станко, не отрываясь от разборки штатива, начал тихо переводить. – Вы выбрали не самое удачное место для осмотра достопримечательностей. Здесь промышленная зона, интенсивное движение грузовиков. Это небезопасно.

Игорь моргнул, не веря ушам.

– Мы… мы просто туристы, – на ломаном биранском выдавил Станко, пряча объектив в кофр. – Искали колорит.

– Колорит лучше искать на Центральном рынке, – полицейский добродушно улыбнулся, и его напарник утвердительно кивнул. – Пожалуйста, отойдите от проезжей части. Если вам нужно такси до центра, мы можем вызвать по рации.

Никаких проверок документов. Никаких криков о шпионаже. Они просто убедились, что зеваки с камерой не попадут под колеса.

– Спасибо, мы сами, – буркнула Марфуша, отступая на безопасный тротуар.

Когда патрульная машина скрылась за поворотом, Игорь задумчиво посмотрел на бутылку с водой в своей руке. Картина «ужасающего милитаристского режима», которую он так старательно рисовал в студии, начала трещать по швам, сталкиваясь с банальной человечностью.

Через час они уже гуляли по центру Бир-Куца.

Здесь столица выглядела иначе. Узкие улочки сменялись просторными площадями, вымощенными светлым камнем. Всюду кипела торговля: на первых этажах зданий ютились бесконечные лавки с коврами, специями, медной посудой и дешевой электроникой. Да, здесь не было монументальных стеклянных небоскребов Ицхак-Сити или имперского гранита Арианска. Архитектура была хаотичной, слегка потрепанной ветрами, но живой.

Из репродукторов на столбах лилась не маршевая музыка, а ритмичные, тягучие восточные мотивы. И только гигантские портреты Бирана Бирановича, строгим взглядом взирающего на эту суету, напоминали о том, что власть здесь держится железной хваткой.

Устав от жары, съемочная группа зарулила в небольшую уличную забегаловку, спрятанную под плотным полосатым тентом. Станко немедленно заказал три порции жареного на углях мяса с лепешками, активно жестикулируя перед продавцом.

– Ну, первый блин не комом, – Марфуша плюхнулась на плетеный стул, вытягивая гудящие ноги. – Кадры с помойкой вышли отличные. Для контраста снимем еще, как местные на рынке торгуются из-за монеек, и можно возвращаться в цивилизацию.

– А цивилизация – это у нас, значит? – раздался вдруг чистый, абсолютно лишенный акцента голос на арианском языке.

Они обернулись. За соседним столиком, потягивая густой черный кофе из крошечной чашки, сидел мужчина лет пятидесяти. У него были светлые глаза, выдающие в нем уроженца северных широт, седеющая борода и выжженная солнцем кожа. Одет он был в простую льняную рубашку.

– Арианцы? – мужчина приветливо приподнял чашку. – Узнаю этот снисходительный столичный тон за километр.

– А вы, я смотрю, земляк? – Марфуша чуть сдвинула очки, с любопытством разглядывая незнакомца. – Марфа. Это Игорь и Станко.

– Вадим, – мужчина пересел за их столик, пододвинув свой кофе. – Давно я не слышал родную речь без телевизионного пафоса. Работаете здесь?

– Туристы, – быстро ответил Игорь, вспомнив, что кофр с камерой лежит у ног Станко.

– Да бросьте, – Вадим усмехнулся, глядя на тяжелый профессиональный кейс. – Туристы из АНДР сюда не ездят. Нас же со школы учат, что Бирания – это филиал ада. Снимаете очередной сюжет о том, как мы тут доедаем последних ежей?

Марфуша закинула ногу на ногу и с вызовом посмотрела на земляка.

– А разве нет? Слушай, Вадим, я понимаю – ностальгия и всё такое. Но раз ты наш, объясни мне одну вещь. Вот открыли у нас границы. Выезжай – не хочу, если справки соберешь. Люди едут в Муарижскую Федерацию, в Друссельштейн, где высокий уровень жизни. Почему ты из всех благополучных стран мира выбрал вот это? – она обвела рукой пыльную улицу и плакат местного вождя. – Песок, жара и диктатор в зеленом галстуке?

Вадим ничуть не обиделся. Он неторопливо отломил кусочек принесенной официантом лепешки и отправил в рот.

– Потому что здесь честнее, девочка.

– Честнее? – фыркнул Игорь, вспоминая слова отца о проекте и стабильности. – У них один президент правит уже черт знает сколько лет. У них нищета на окраинах.

– Верно, – спокойно согласился Вадим. – Я уехал из Арианска в девяносто восьмом, в самый разгар Лирской мясорубки. Я видел, как там работает система. В АНДР государство лезет к тебе в кровать, в тарелку и в голову. Если ты не улыбаешься плакату Тутикова, ты – враг народа. Там всё построено на тотальном лицемерии. Вы строите фасады, а за ними прячете страх.