Егор Корнеев – Голос в эфире (страница 5)
Это опять было не совсем по правилам. Диспетчер не учит командира пилотировать. Но когда самолёт на одном двигателе, лишний крен может украсть у него то, чего и так мало: скорость, высоту, запас спокойствия.
Сергей вспомнил, как много лет назад один старый командир сказал ему в баре:
«Ты, Лапин, запомни. Самолёт редко убивает сразу. Он сначала начинает торговаться. Даст тебе одну проблему, потом вторую, потом третью. И смотрит, на какой ты согласишься умереть».
Тогда Сергей решил, что это бравада. Пилотская философия после третьей рюмки.
Теперь он понимал: старик сказал правду.
«Вектор» уже торговался. Сначала двигатель и дым, потом электрика и навигация. И все это в не лучшую погоду ночью.
И где-то этот торг всё же должен был закончиться.
— Подход, Вектор-731.
— Слушаю.
— Уточните длину полосы.
— Две тысячи восемьсот метров.
— Сцепление?
Сергей посмотрел на Ингу.
Она подняла большой палец и беззвучно сказала: «Нормальное».
— Сцепление нормальное. Полоса мокрая. Ветер встречный с левой составляющей, порывы до двенадцати.
— Понял.
Сергей понял, зачем он спрашивает.
Командир считал посадку. Вес, скорость, один двигатель, мокрая полоса, реверс, торможение. Делал то, что должен. И при этом в кабине пахло дымом.
— Вектор-731, до входа в глиссаду двадцать километров. Курс два пять ноль.
— Курс два пять ноль.
— Вы чуть правее оси, корректируйте плавно.
— Корректируем.
Голос стал тяжелее.
Сергей посмотрел на график снижения. Пока терпимо. Они были чуть выше идеального профиля, но это даже лучше, чем ниже. Высоту можно потерять. Набрать обратно с такими вводными — почти невозможно.
Инга тихо сказала:
— Службы на местах. Пожарные у полосы. Медики за ними. Перрон очищен.
Никишин спросил:
— А почему на запасной их не стали уводить?
Сергей ответил, не отрываясь от экрана:
— Им запасной уже не нужен.
Никишин ничего не сказал.
Все всё поняли.
Запасной аэродром — это прекрасное слово для брифингов, отчётов и уверенности бригады. Но когда у тебя дым в кабине и сорок шесть человек, ближайшая полоса становится не вариантом, а единственным предложением, которое самолёт ещё готов с тобой обсуждать.
— Вектор-731, полоса прямо по курсу через четырнадцать километров. Снижайтесь до двух тысяч.
— Снижаемся до двух.
Сергей услышал, как Соколов дышит. Маска делала дыхание громким и чужим.
Потом вдруг в эфир пробился другой звук.
Женский голос.
Не из кабины. Скорее всего, дверь в кабину была открыта или бортпроводница стояла рядом.
— Андрей, в салоне ребёнок
Передача оборвалась.
Сергей замер.
Инга подняла глаза.
Секунда. Две.
— Вектор-731, подтвердите, всё в порядке?
Ответ пришёл не сразу.
— Подход, у нас в салоне ребёнок задыхается. Бортпроводник оказывает помощь. Продолжаем заход.
Сергей сжал зубы.
Он не мог помочь ребёнку.
Он не мог открыть иллюминатор, не мог подать кислород, не мог взять за руку мать, не мог сказать бортпроводнице, что делать. Всё это было там, в трубе алюминия и композита, которая шла через тёмное небо к полосе.
Он мог только не дать этой трубе промахнуться.
— Вектор-731, понял. Медики предупреждены. После посадки приоритет эвакуации ребёнка. Продолжайте заход. Вы на удалении двенадцать километров. Чуть левее, курс два пять пять.
— Курс два пять пять.
Сергей хотел добавить что-то ещё. Что-то человеческое. Но не стал.
На соседнем мониторе «Север-214» ушёл в зону ожидания. В диспетчерской никто уже не вспоминал о нём как о самолёте с людьми. Он стал второстепенной задачей.
— Вектор-731, высота?
— Две тысячи сто. Снижаемся.
— Подтверждаю. Выше профиля примерно на сто пятьдесят метров. Увеличьте вертикальную осторожно. Скорость контролируйте.
— Понял.
Сергей услышал в фоне:
— Шасси?
— Выпускай.
Потом глухой механический звук. Даже через радио, через шум, через маску он почему-то был слышен. Или Сергей сам его додумал. У каждого диспетчера в голове был свой самолёт: невидимый, но подробный. Он слышал, как выходят закрылки, как меняется тяга, как начинает дрожать фюзеляж, как пассажиры цепляются пальцами за подлокотники.
— Вектор-731, шасси выпущены?
— Шасси выпущены, три зелёных.