Егор Конюшенко – Топи Болотного Царя (страница 9)

— Вдова Клюева сказала, что в ботинках была записка, — Арина смотрела ему прямо в глаза. — И что вы её забрали. Что в записке?

Степаныч побагровел. Глеб Бортко, стоявший рядом, перевёл тяжёлый взгляд с Арины на участкового.

— Какая ещё записка? — спросил он медленно, с угрозой в голосе. — Ты что-то скрываешь, Степаныч?

— Да брешет старая! — взорвался участковый. — Нет никакой записки! Бумажка была, да, но пустая, просто обрывок. Рассыпалась в руках. Нечего тут выдумывать!

— А деньги? — не унималась Арина. — Что за деньги в ботинках? Вы их видели?

— Видел, — нехотя признал Степаныч. — Старые купюры, шестьдесят первого года. Красные червонцы, трёшки, пятёрки. Много. Но они гнилые, в труху. Тронешь — рассыплются.

— И что это значит? — спросила Арина.

— А то и значит, что кто-то решил поиздеваться, — вмешался Глеб. — Подбросили ботинки брата, набили их рухлядью и выставили на всеобщее обозрение. Цирк устроили. А вы все ведётесь, как дети малые. Нет никакого Царя. Есть враги, которые хотят наш бизнес разрушить.

Он говорил громко, уверенно, но Арина видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших мобильный телефон. Глеб боялся. И боялся он не конкурентов, а того, что стояло на кочке — этих чёрных ботинок, набитых истлевшими деньгами.

Толпа тем временем заволновалась. Вперёд вышел высокий, жилистый мужик с окладистой бородой и топором в руках. Арина узнала его — это был Егор, местный лесник, о котором вчера упоминала Люба.

— Хватит лясы точить! — рявкнул он. — Надо ботинки достать и посмотреть, что там внутри. Может, там не только деньги. Может, там весть от Бортко или… или от того, кто его забрал.

— Не смей! — вдруг раздался резкий, как удар хлыста, голос. Все обернулись. Крапива вышла вперёд, и толпа расступилась перед ней, словно море перед Моисеем. Она подошла к самому краю болота и остановилась, глядя на Егора.

— Не трогай то, что Царь положил, — сказала она негромко, но так, что слышали все. — Это не нам решать. Ботинки должны стоять, пока сами не уйдут в трясину. Если их взять — беда будет. Большая беда.

— Какая ещё беда? — хмыкнул Егор, но топор опустил. — Ты, Крапива, всегда со своими сказками. Может, это просто розыгрыш? Может, Бортко сам их туда поставил и уехал в свою Финляндию?

— А деньги? — спросил кто-то из толпы. — Откуда деньги советские?

— Да мало ли, — неуверенно ответил Егор. — Может, клад какой разрыли.

— Клад, — Крапива усмехнулась. — Ты, Егор, в Бога не веришь, в Царя не веришь, а зря. Потому что Царь в тебя верит. И в долги твои верит. Помнишь, как ты прошлой весной казённый лес на дрова пускал? Думаешь, болото забыло?

Лесник побледнел, отступил на шаг. Толпа зашепталась.

— Молчи, ведьма, — прошипел он, но в голосе его не было уверенности.

Арина смотрела на всё это, чувствуя, как реальность происходящего медленно, но верно вытесняет привычный скепсис. Она включила камеру и начала снимать. В видоискателе толпа выглядела как сцена из средневековой мистерии: испуганные лица, крестные знамения, шёпот, перемежающийся выкриками. И в центре — чёрные ботинки на зелёной кочке, немые свидетели чьей-то расправы или чьего-то суда.

Внезапно из-за спин вышел Антон. Он неторопливо, словно на прогулке, подошёл к краю болота, присел на корточки и долго смотрел на ботинки. Потом встал и, ни к кому конкретно не обращаясь, сказал:

— Я достану.

Толпа ахнула. Степаныч замахал руками:

— Ты с ума сошёл? Утонешь! Там же топь!

— Не утону, — спокойно ответил Антон. — Я тут каждую кочку знаю. Доски нужны. Две широкие доски, чтобы давление распределить. И верёвка. За час управлюсь.

Он говорил буднично, как о работе по дому, но в его глазах Арина заметила тот же странный блеск, что и у Крапивы, — смесь фатализма и тайного знания.

— Я с тобой, — неожиданно для себя сказала она.

Антон обернулся, посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом.

— Зачем? — спросил он.

— Мне нужно снять это вблизи. И… я хочу увидеть записку. Если она там есть.

Антон помолчал, потом кивнул:

— Хорошо. Только слушаться меня беспрекословно. Один неверный шаг — и уйдёте в «окно». А там глубина — метров десять, не меньше. И вода такая холодная, что сердце останавливается за минуту.

Через полчаса, которые ушли на поиски досок и верёвки (доски принесли от старого сарая, верёвку дала Люба — прочную, пеньковую, пахнущую дёгтем), Антон и Арина стояли у края болота. Толпа отодвинулась, давая им пространство, но не расходилась. Все хотели видеть, чем кончится дело.

Антон снял куртку, оставшись в свитере и высоких болотных сапогах. Он положил первую доску на мох, наступил на неё, проверяя, как держит. Доска слегка прогнулась, но не утонула. Тогда он положил вторую, шагнул на неё, а первую переложил вперёд. Так, шаг за шагом, он начал медленно продвигаться к кочке.

— Идите за мной, — бросил он Арине. — Ступайте только на доски. И не смотрите вниз. Смотрите на ботинки.

Арина надела рюкзак с камерой на грудь, чтобы не мешал, и осторожно ступила на первую доску. Мох под ней заколыхался, как живой. Она почувствовала, как доска медленно погружается, но держит. Сердце колотилось где-то в горле. Она сделала шаг, другой, третий. Болото дышало под ногами — оно было не мёртвым, оно было спящим, но чутким, реагирующим на каждое движение.

Вблизи кочка оказалась выше, чем казалось с берега — почти в рост Арины. Антон добрался до неё первым, осторожно опёрся рукой о плотный сплав багульника и мха, проверяя устойчивость. Потом подтянулся и заглянул в ботинки.

— Ну что там? — крикнул кто-то из толпы.

Антон не ответил. Он протянул руку и медленно, словно боясь обжечься, вынул из левого ботинка пачку истлевших купюр. Бумага была бурой, ломкой, с едва различимыми портретами Ленина. Он поднял купюры, показывая толпе. Люди ахнули.

— Деньги, — произнёс он громко. — Советские. Много. И здесь, — он заглянул во второй ботинок, — тоже. Но есть кое-что ещё.

Он запустил руку глубже и извлёк сложенный вчетверо листок бумаги — плотной, пожелтевшей, но не такой ветхой, как деньги. Развернул. Пробежал глазами. Его лицо, обычно непроницаемое, дрогнуло.

— Что там? — спросила Арина, стоявшая на досках в метре от него.

Антон молча протянул ей записку. Арина взяла её осторожно, двумя пальцами. Бумага была сухой, шершавой, пахла не болотом, а старым архивом — пылью и временем. На ней аккуратным, почти каллиграфическим почерком, синими чернилами, которые от времени стали лиловыми, было написано:

«Верни детям то, что отнял. Или болото возьмёт своё само. Срок вышел вчера. Ты не вернул. Теперь плати по счёту. Отец Жени Ветлугиной».

Арина перечитала дважды. Буквы плыли перед глазами. Отец Жени Ветлугиной. Человек, который, по словам Любы, утонул в болоте много лет назад. Человек, которого Бортко подставил и лишил всего. Его записка. Написанная, судя по чернилам и бумаге, не вчера. Написанная давно. И пролежавшая все эти годы неизвестно где, чтобы теперь всплыть в ботинке его обидчика.

— Что там написано? — донеслось с берега. — Читай!

Арина подняла голову, посмотрела на толпу. Люди ждали, затаив дыхание. Она открыла рот, чтобы прочитать вслух, но Антон резко выхватил у неё записку.

— Не надо, — сказал он тихо. — Не здесь. Не сейчас. Пойдём обратно.

Он сунул записку в карман, спрыгнул с кочки на доски и, подхватив Арину под локоть, повёл её обратно к берегу. Толпа заволновалась, загудела.

— Что там? Почему не показываете? — кричали люди.

На берегу их встретил Степаныч. Он был красен, как рак, и тяжело дышал.

— Отдай записку, — потребовал он у Антона. — Это улика. Вещдок.

— Это не улика, — спокойно ответил Антон. — Это приговор. И он уже приведён в исполнение.

Он обвёл взглядом толпу, остановился на Глебе Бортко, который стоял, вцепившись в телефон побелевшими пальцами.

— Твой брат был должен, — сказал Антон громко, так, чтобы слышали все. — Должен детям, чей лагерь сжёг. Должен лесу, который вырубил. Должен людям, которых обманул. Болото — это просто зеркало. Оно показало то, что вы все знали, но боялись сказать вслух. Ефим Бортко не пропал. Он расплатился. Чем — знает только трясина.

Толпа замерла. Тишина повисла такая густая, что слышно было, как капает вода с веток. А потом, словно по команде, люди начали расходиться. Молча, не глядя друг на друга, они уходили в город, унося с собой страх, который стал ещё на один слой толще.

Арина стояла у края болота, смотрела на чёрные ботинки, сиротливо темнеющие на кочке, и чувствовала, как внутри неё что-то сдвинулось. Она приехала сюда за историей для канала. Но то, что она увидела сегодня, было не историей. Это было свидетельство. О том, что в мире существуют долги, которые не списываются. И существуют кредиторы, которые не забывают.

Она подняла камеру и сделала последний кадр: ботинки на кочке, серое небо над ними и отражение этого неба в чёрной воде, проступающей сквозь мох.

Вечером, сидя в своей комнате при свете свечи, она пересматривала отснятое. На экране камеры ботинки выглядели как надгробный памятник. Арина поставила видео на паузу, увеличила изображение. И тут заметила то, чего не видела днём. На подошве правого ботинка, на самом краю, виднелась крошечная фигурка, вырезанная в коже, — не то человечек, не то зверь, не то знак. Такой же, как на бересте, привязанной к лапе дохлой лягушки.