Егор Конюшенко – Топи Болотного Царя (страница 8)

Глава 5. Плата по счету

Второе утро в Топь-Озёрске началось не с рассвета, а со звука. Звука, который прорезал серую, плотную толщу тумана, словно ржавый гвоздь, вбиваемый в крышку старого гроба. Арина проснулась оттого, что где-то далеко, на окраине, били в рельсу. Не так, как вчера — одиноко и тревожно, а часто, настойчиво, с той особой, лихорадочной частотой, какая бывает только у набата, поднимающего людей с постелей.

Она села на кровати, стряхивая остатки тяжёлого, липкого сна. В комнате было сумрачно и холодно — пахло сыростью и остывшей печью. Свеча, которую она зажгла ночью, давно погасла, оставив на блюдце лужицу застывшего воска. Арина потянулась к телефону — экран засветился, показывая 06:03 и всё ту же одинокую, мигающую палочку сети. Она провела пальцем по экрану, проверяя уведомления, — ничего. Связь умерла ещё вчера вечером.

За ставнями, сквозь узкую щель, сочился жидкий, молочный свет. Утро было пасмурным, без солнца, без теней — мир казался плоским, выцветшим, словно старая фотография. Арина спустила ноги на холодный пол, нащупала ботинки, натянула свитер поверх термобелья и вышла на кухню.

Люба уже не спала. Она стояла у окна, прижавшись лбом к стеклу, и смотрела на улицу. Её массивная фигура в бесформенном байковом халате казалась напряжённой, как сжатая пружина. Услышав шаги, она обернулась, и Арина увидела на её лице выражение, которого не ожидала от этой грубоватой, приземлённой женщины, — страх пополам с каким-то мрачным, почти благоговейным любопытством.

— Проснулась? — спросила Люба вместо приветствия. — Ну, иди смотри. Опять на болоте что-то нашли. Вся улица туда бежит.

Она посторонилась, освобождая место у окна. Арина подошла и выглянула на улицу. То, что она увидела, заставило её забыть о недосыпе и холоде.

По Советской улице, разбрызгивая жидкую грязь, шли люди. Не просто прохожие — целая процессия. Старухи в платках, накинутых поверх ночных рубах, мужики в телогрейках, наброшенных на голое тело, дети, которых тащили за руки, не успевшие толком одеться. Все двигались в одном направлении — туда, где улица упиралась в лес, за которым лежало Мшистое болото. Лица людей были сосредоточенными, встревоженными, но не удивлёнными. Так выглядят люди, которые давно ждали чего-то подобного и наконец дождались.

— Что случилось? — спросила Арина, уже натягивая куртку и хватая рюкзак с камерой.

— Вдова Клюева на рассвете пошла за клюквой на край болота, — ответила Люба, тоже накидывая на плечи старый ватник. — И нашла. Ботинки. Мэра Бортко. Стоят на кочке, как на витрине. Говорят, внутри деньгами набиты. И деньги старые, ещё советские, из тех, что до реформы ходили. Народ с ума сходит. Кто крестится, кто плачет, кто грозится самосуд устроить. Пойдём, сама увидишь.

Она решительно направилась к двери, и Арина последовала за ней, на ходу проверяя заряд камеры и настраивая объектив.

На улице было зябко. Туман не рассеялся, а словно присел на корточки, затаившись в низинах, канавах, между домами. Дышалось тяжело — воздух пропитался влагой, запахом мокрой коры и гниющих водорослей. Арина шла за Любой, стараясь не поскользнуться на раскисшей глине, и поглядывала по сторонам. Город, ещё вчера казавшийся вымершим, сегодня ожил, но это оживление было нерадостным, лихорадочным, как у больного в горячке. Люди переговаривались вполголоса, крестились, качали головами. До Арины долетали обрывки фраз:

— …говорила я тебе, Поля, доведёт Бортко до беды…

— …Царь своё взял, теперь бы нам не ответить…

— …а деньги-то зачем? Зачем деньги в ботинках?

— …это долг, говорят. Вернул, что украл. С процентами…

Они миновали последние дома, и улица упёрлась в неширокую просеку, ведущую к болоту. Здесь толпа стала гуще. Люди стояли полукругом, вытягивая шеи, но не решаясь подойти близко к кромке трясины. Арина протиснулась вперёд, стараясь не привлекать внимания, и наконец увидела то, ради чего собрался весь город.

Мшистое болото начиналось сразу за полосой чахлого ольшаника. Это было не открытое пространство с водой и камышами, а скорее губчатая, дышащая поверхность, покрытая толстым слоем сфагнового мха, из которого тут и там торчали кривые, мёртвые сосны и пучки пушицы. Мох был ярко-зелёным, почти изумрудным, с рыжими и багровыми пятнами — словно болото цвело, несмотря на конец августа. В центре этой губчатой равнины, метрах в двадцати от твёрдой земли, возвышалась кочка, высокая, почти в человеческий рост, поросшая багульником и редкими кустиками клюквы.

И на этой кочке, аккуратно, носочками к лесу, стояли ботинки.

Чёрные. Кожаные. Дорогие, явно не купленные в сельпо. Такие ботинки мог носить только человек с деньгами и претензией — мэр, бизнесмен, хозяин жизни. Они стояли так ровно, словно их владелец только что снял их и ушёл босиком в трясину. Вокруг них, на мху, не было никаких следов — ни человеческих, ни звериных. Только вода, проступавшая сквозь мох при нажатии, и редкие капли вчерашнего дождя на чёрной коже.

Арина подняла камеру и навела объектив. В видоискателе ботинки выглядели ещё более зловеще — они казались не просто обувью, а символом, посланием, написанным на языке, который понимали все, но не могли объяснить словами.

Рядом с кочкой, по колено в грязи, стоял участковый Степаныч. Он был без фуражки, его редкие волосы прилипли ко лбу, лицо раскраснелось от напряжения и, возможно, от вчерашнего. В руках он держал длинный шест, которым пытался дотянуться до ботинок, не сходя с относительно твёрдого места.

— Да не достану я, не достану! — ворчал он, обращаясь то ли к себе, то ли к толпе. — Тут зыбь. Шаг в сторону — и уйдёшь с головой. Надо доски класть или ждать, пока подмёрзнет.

— Какое «подмёрзнет», Степаныч? — выкрикнул кто-то из толпы. — Август на дворе! Ты давай, лезь, власть ты или кто?

— Я тебе сейчас так «лезь» устрою, — огрызнулся участковый. — Сам лезь, если такой смелый. А я свою жизнь за чьи-то ботинки класть не намерен.

Толпа загудела. Кто-то предлагал срубить длинную жердь и сделать крюк, кто-то — вызвать МЧС из района (на что Степаныч только фыркнул: «Пока они доедут, тут всё сгниёт»), кто-то шептался о том, что трогать находку вообще нельзя — «Царь разгневается».

Арина опустила камеру и огляделась. В толпе она заметила знакомые лица. У самого края, опираясь на палку, стояла Крапива — прямая, неподвижная, словно изваяние. Её светлые глаза были устремлены не на ботинки, а куда-то вглубь болота, в туман. Рядом с ней, чуть поодаль, маячила фигура Антона. Он стоял, прислонившись к стволу сухой сосны, и курил, пуская дым в сырой воздух. Увидев Арину, он едва заметно кивнул, но не подошёл.

— А где вдова Клюева? — спросила Арина у Любы, которая стояла рядом и крестилась мелкими, быстрыми движениями.

— Вон она, — Люба указала на невысокую, сгорбленную женщину в сером платке и резиновых сапогах, сидевшую на поваленном стволе в стороне от толпы. Рядом с ней стояла плетёная корзина, наполовину наполненная клюквой. Женщина раскачивалась взад-вперёд и что-то бормотала — то ли молитву, то ли причитания.

Арина подошла к ней, стараясь ступать мягко, чтобы не напугать.

— Здравствуйте, — сказала она негромко. — Вы Клавдия Клюева?

Женщина подняла голову. Лицо у неё было морщинистое, с глубоко посаженными глазами, в которых застыл ужас пополам с каким-то странным, почти экстатическим возбуждением.

— Я, — ответила она сиплым голосом. — А ты та самая, из Москвы? Про тебя уже все говорят. Приехала на нашу голову.

— Расскажите, как вы их нашли, — Арина присела рядом на корточки, включила диктофон на телефоне (камеру решила пока не доставать, чтобы не спугнуть).

Клюева заговорила, и её голос то взлетал до высоких, плачущих нот, то падал до шёпота:

— Пошла я за клюквой, как всегда. Затемно ещё, чтобы первую ягоду взять. Иду по краю, у тропки, что к Чёрной заводи ведёт. Смотрю — кочка новая. Вчера её не было. И на ней что-то чёрное. Я сначала думала — вороньё сидит. Подошла ближе, а это ботинки. Стоят, как живые. Я так и села. Сердце захолонуло. Хотела бежать, а ноги не идут. Смотрю — а в них что-то белеет. Деньги. Старые, бумажные, с Лениным. И записка сверху лежит, камнем придавлена.

— Записка? — Арина почувствовала, как внутри всё сжалось. — Что в записке?

Клюева замолчала, отвела глаза и зашептала:

— Я не читала. Побоялась. Но Степаныч прочитал. Он, когда прибежал, первым делом записку схватил и в карман сунул. Сказал — улика. Только я видела, как у него руки тряслись. Он прочитал и побелел весь. А потом сказал, что ничего там не было, просто бумажка. Врёт он, милая. Ой, врёт.

Арина выпрямилась и посмотрела на Степаныча. Участковый как раз отошёл от края болота и теперь стоял, вытирая грязные руки о штаны, и о чём-то тихо переговаривался с Глебом Бортко, который появился у болота незаметно, словно вырос из-под земли. Брат мэра был в той же дорогой куртке, но лицо его осунулось, под глазами залегли тёмные круги. Он слушал Степаныча, кивал, но взгляд его был прикован к ботинкам на кочке.

Арина решительно направилась к ним.

— Степаныч, — окликнула она, подходя. — Мне нужно поговорить с вами.

Участковый вздрогнул, обернулся. Увидев Арину, он нахмурился.

— Опять ты? Чего тебе? Не видишь — люди в горе, а ты со своей камерой лезешь.