Егор Конюшенко – Топи Болотного Царя (страница 2)

Через минуту не осталось ничего: только шум дождя по лужам, запах мокрого мха и гниющих листьев и давящая, первобытная тишина леса, подступавшего к путям со всех сторон. Фонарь на столбе жужжал, мигал, и в его неровном свете Арина увидела фигуру, стоявшую метрах в десяти, под козырьком кирпичной будки с надписью «Касса. Выход на перрон запрещён».

Мужчина был высок и сутул. Он стоял, засунув руки в карманы брезентовой куртки с поднятым воротником. Из-под кепки-пятиугольника смотрели глаза, отражавшие свет фонаря, как две тусклые стекляшки.

— Арина Ветрова? — спросил он, не двигаясь с места. Голос был низкий, сиплый, будто проржавевший от долгого молчания.

— Допустим, — ответила Арина, нащупывая в кармане баллончик. — А вы Антон? Мне сказали, что меня встретят.

— Встретили, — хмыкнул мужчина. — Я Антон Горелов. Метеостанция, сторож, местный сумасшедший — короче, всё понемногу. Вера Павловна просила подбросить. Сказала, к нам журналистка из Москвы едет за страшилками.

Он наконец отлип от стены и пошёл к ней. Двигался он странно: широкими, но бесшумными шагами, с кошачьей мягкостью, словно не касаясь земли. Свет фонаря упал на его лицо. Оно было узким, с глубокими носогубными складками и трёхдневной щетиной. Глаза, однако, были молодыми — цепкими и внимательными.

— Машина за путями, — коротко бросил он, проходя мимо неё и направляясь к едва заметной тропе, уходящей в мокрый ельник. — Тут метров триста. Идите след в след. Тут местами зыбь, можно по колено уйти в жижу.

Арина молча двинулась за ним. Свет её налобного фонаря выхватывал из тьмы корни сосен, торчащие, как вены на руке старика, огромные мухоморы с облезлой красной шляпкой и лужи, покрытые радужной нефтяной плёнкой от старых шпал.

— А чего в три ночи-то? — спросила Арина, перепрыгивая через гнилую корягу. — Я ждала утренний поезд.

— Утренний здесь не останавливается уже год, — ответил Антон, не оборачиваясь. — Только ночной скорый иногда тормозит по заявке. Начальник станции за бутылку решает вопросы. Вам повезло — вы в городе будете к рассвету. А на рассвете у нас самое интересное начинается.

— Что именно? — Арина нагнала его, пытаясь идти в ногу.

— Топь просыпается, — Антон резко остановился и посмотрел ей прямо в глаза. В свете фонаря его зрачки казались бездонными. — Вы ведь за Болотным Царем приехали? Ну так вот. Он, говорят, охотится только по утрам. Когда туман над водой стоит. Увидите, как дышит болото, и поймёте, куда угодили.

Он развернулся и зашагал дальше. Впереди, за чёрным частоколом елей, послышался звук работающего на холостых оборотах движка.

Арина Ветрова, ведущая канала «ARINA MORS», поёжилась. Не от холода, хотя ветер пробирал до костей. От внезапного, липкого ощущения, что письмо в её почтовом ящике было не приглашением, а вызовом в суд. И суд этот вершат не люди.

Она поправила лямку рюкзака и шагнула в чёрную, пахнущую прелой листвой и железом утробу Карелии.

За спиной, на заброшенной платформе «16-й разъезд», лампочка в фонаре мигнула в последний раз и погасла, оставив мир во власти ночи и дождя.

Глава 2. Слепые окна

«Уазик» стоял на небольшой поляне метрах в ста от путей, уткнувшись тупым рылом в заросли мокрого ольшаника. Это была машина из тех, что пережили не один капитальный ремонт и не одну смену хозяев: брезентовый верх, прожжённый в нескольких местах, на месте заводской краски — бурая, въевшаяся в металл грунтовка, подкрылки, подвязанные алюминиевой проволокой, а на лобовом стекле трещина, заклеенная изолентой, расползалась, как паутина. Антон открыл переднюю пассажирскую дверь — та провисла на петлях и издала звук, похожий на скрежет несмазанных качелей.

— Залезайте. Печка греет через раз, но для наших краёв и это сойдёт, — бросил он, обходя машину и садясь за руль.

В салоне пахло бензином, сырой овчиной и табаком. Сиденья, обтянутые дерматином, лопнули в нескольких местах, обнажая жёлтый, губчатый поролон. Арина плюхнулась на пассажирское, поставила рюкзак с камерой на колени и огляделась. Приборная панель была пуста, как глазницы черепа: спидометр не работал, стрелка уровня топлива лежала на нуле, а из щели между бардачком и корпусом торчал пучок проводов. На зеркале заднего вида болтался крошечный деревянный оберег — фигурка человечка без лица, грубо вырезанная из тёмного корня.

Антон повернул ключ зажигания. Стартер взвыл, захлебнулся, потом ещё раз, и на третий мотор чихнул, затарахтел неровно, словно у него была аритмия.

— Не «Роллс-Ройс», но по нашим колдобинам только на таком и ездить, — сказал Антон, выкручивая руль и выезжая на грунтовку, которая терялась в чёрной стене леса.

Фары выхватили из тьмы две глубокие колеи, наполненные водой. Машина пошла тяжело, переваливаясь с боку на бок, как старая баржа в шторм. Ветки елей хлестали по брезентовому верху, осыпая его каплями, которые тут же просачивались внутрь через микроскопические дыры. Арина подняла воротник куртки и прижала камеру плотнее.

— Далеко до города? — спросила она, стараясь перекричать шум мотора и скрип рессор.

— Километров семь, но по этой дороге — все пятнадцать, — ответил Антон, не поворачивая головы. — Тут когда-то лесовозы ходили, а теперь только я и грибники по осени. Весной и осенью вообще не проехать — мостки сносит. Сейчас август, вода низкая, повезло вам.

Он замолчал, вглядываясь в темноту. Арина заметила, что он ведёт машину без напряжения, как человек, знающий каждый камень и каждую яму на этой дороге наизусть. Его руки в грубых вязаных перчатках с обрезанными пальцами лежали на руле спокойно, но в глазах, отражавшихся в ветровом стекле, читалась настороженность.

— А что за Вера Павловна? — снова заговорила Арина, чтобы разбить давящую тишину леса. — Это она вас попросила встретить?

— Крапива, — поправил Антон. — У нас её так зовут. Травница местная. Бывшая завуч школы, потом на пенсию вышла и стала людей лечить. Она всё про всех знает. И про мэра, и про болото, и про то, кто кому должен. Если хотите разобраться в том, что здесь творится, идите к ней. Только она вам правды не скажет.

— Почему?

— Потому что она не в словах правду видит, а в корнях да в отварах. Говорит загадками, но никогда не врёт. Просто её правда — она не для московских ушей, а для тех, кто здесь родился и здесь же сгниёт.

Антон резко крутанул руль, объезжая поваленную сосну, перегородившую полдороги. Арину качнуло, она схватилась за поручень над дверью. В свете фар мелькнуло что-то белое — то ли ствол берёзы, то ли чья-то фигура. Арина вздрогнула, но Антон даже не замедлился.

— Не бойтесь, — сказал он, угадав её движение. — Это «белые бабы». Так местные называют сухие берёзы, которые от старости кору сбросили. Ночью они и правда на покойниц смахивают. Привыкнете.

Он вдруг ухмыльнулся, и в этой ухмылке было что-то неуютное — не злое, но и не доброе. Так улыбается человек, который знает, что гость обречён на неприятности, но не собирается его отговаривать.

Дорога пошла в гору. Лес расступился, и на фоне чуть посветлевшего неба (до рассвета оставался час) Арина увидела очертания города. Вернее, того, что от него осталось.

Топь-Озёрск лежал в низине, прижатый к берегу длинного, как язык, озера, которое местные называли Мшистым. Сверху, с холма, он выглядел как скопление серых коробок, над которыми торчали остовы двух пятиэтажек с чёрными провалами выбитых окон и водонапорная башня без верха. Над всем этим висел густой, молочно-белый туман, выползавший из низины и заливавший улицы. В тумане смутно угадывались редкие огни — жёлтые, мутные, словно гнилушки.

— Вот он, красавец, — прокомментировал Антон, притормаживая на вершине холма. — Добро пожаловать в Топь-Озёрск. Раньше здесь жило три тысячи человек, лес пилили, рыбу ловили, в клубе танцы устраивали. Теперь — сто девяносто шесть по бумагам, а по факту хорошо, если сто пятьдесят. Молодёжь уехала, старики мрут. Зимой тут такое запустение — собаки воют от тоски.

Арина опустила стекло, не обращая внимания на холодный, сырой воздух, ворвавшийся в салон. Она принюхалась. Запах был сложный: в нём смешивались ароматы мокрой хвои, дыма от печного отопления, ржавого железа и ещё чего-то, почти неуловимого — сладковатого, приторного, как запах гниющих водорослей на берегу застойного пруда. Это пахло болотом.

— А где ваша метеостанция? — спросила Арина, доставая из кармана телефон, чтобы проверить связь.

— На другом берегу озера, — Антон кивнул вправо, где в тумане угадывался длинный деревянный пирс. — Я там живу, наблюдаю за погодой. Но в город часто приезжаю. У меня тут дела.

Телефон показал одну палочку сети, и ту с пометкой «Е». Арина вздохнула и убрала его обратно. Стримы отсюда вести будет сложно. Но с другой стороны, именно такая «дикая» локация и привлекает зрителя — чем меньше цивилизации, тем больше просмотров.

Машина медленно покатилась вниз, въезжая в город. Улицы были пусты. Дома, в основном одноэтажные, рубленые, с палисадниками, выглядели так, будто их давно не ремонтировали: краска на наличниках облупилась, крыши поросли зелёным мхом, кое-где вместо стёкол в окнах была натянута полиэтиленовая плёнка. Но самое странное — почти везде ставни были закрыты. Не просто прикрыты, а заколочены наглухо, крест-накрест сбиты досками, словно жители боялись, что кто-то или что-то попытается заглянуть внутрь.