Егор Конюшенко – Карцер: Академия Безмолвия (страница 18)

И смерть не любила повторяться.

Новая ловушка оказалась хитрее. Плита — почти неотличимая от соседних, разве что чуть более тёмная, без багровых прожилок, — лежала не посреди прохода, а у самой стены, там, где Лира привыкла искать опору. Она ступила на неё левой ногой, уже перенося вес, уже готовая сделать следующий шаг.

И пространство взорвалось.

Лира не услышала ничего — только почувствовала. Резкий, сокрушительный толчок воздуха ударил в грудь, как таран. Внутренности подскочили к горлу; перед глазами вспыхнули белые круги; пол ушёл из-под ног. Она покачнулась, запрокинулась назад — и непременно рухнула бы прямо в центр ловушки, если бы не Вокс.

Он среагировал мгновенно — быстрее, чем она успела осознать падение. Его теневое тело метнулось к ней, развернулось, как чёрный парус, и два щупальца — широкие, распластанные, — накрыли её, прижимая к стене, обволакивая. Тьма сомкнулась вокруг неё плотным коконом, и грохот — тот самый многократно усиленный, искажённый, невыносимый грохот, что уже начал сотрясать тоннель, — отступил. Стал глуше. Тише. Далёким, почти нестрашным гулом.

Лора стояла, вжатая спиной в холодный камень, и не могла дышать. Не от боли — от неожиданности. Вокс держал её крепко, надёжно, как держат тонущего в шторм, и его теневое тело, обычно прохладное, сейчас казалось почти горячим — или это ей только чудилось?

Волна прокатилась по тоннелю и затихла.

Вокс медленно, очень медленно разжал щупальца и отодвинулся. Его воронка-лицо оказалась прямо напротив её глаз, и в звёздной пыли, кружащейся внутри, Лира прочитала немой вопрос — тот самый, что он уже задавал ей раньше: «жива?».

— Жива, — вычертила она дрожащими пальцами. — Жива. Благодаря тебе.

Он не ответил. Но его щупальце скользнуло по её плечу вниз, к локтю, и задержалось там, проверяя — не поранилась ли, не ударилась ли? Лира поймала себя на том, что улыбается — слабо, кривовато, но улыбается.

— Ты спас меня. Опять.

Она не знала, как выразить благодарность на языке, который был ему доступен. Простого знака «спасибо» казалось мало — слишком буднично, слишком сухо для того, что он только что сделал. И тогда Лира сделала то, чего не делала никогда прежде.

Она взяла его щупальце — то самое, что лежало на её локте, — обеими ладонями и поднесла к своей щеке. Не к губам, потому что губ он бы не понял, а к тому месту, где кожа была самой тонкой и где бился пульс — частый, всё ещё испуганный. Она прижала его тень к своей жизни и замерла так.

— Чувствуешь? — прошептала она губами, зная, что он не читает по губам, но надеясь, что он прочитает её кожей. — Это «спасибо». Это «ты важен». Это «я рада, что ты здесь».

Вокс замер. Его щупальце дрогнуло в её ладонях и потеплело — самую малость, но она почувствовала. А потом он медленно, неуверенно высвободил его и вычертил в воздухе знак, которому она учила его в гроте: ладонь к сердцу, затем раскрыть к ней.

«И ты», — означал этот жест. Или, может быть, «всегда». Или просто «да».

— Пойдём, — вычертила Лира, отлипая от стены. — Здесь нельзя стоять. Ловушки могут…

Она не договорила. Вокс уже плыл вперёд, и его щупальце — то, что только что держало её, — теперь указывало на обходной путь: узкий карниз, тянущийся вдоль правой стены, в нескольких дюймах над полом. Слишком узкий для человека, но вполне проходимый, если прижиматься спиной к камню и не дышать.

— Поняла, — вычертила она.

Они двинулись дальше. И теперь, прежде чем ступить хоть на пядь, Лира останавливалась и смотрела — не на пол, а на Вокса. Он научился предупреждать её. А она научилась ему доверять.

И это доверие было дороже любого света в этой кромешной тьме.

***

Передышка случилась неожиданно.

Они выбрались из узкого карниза в небольшой грот — не такой уютный, как тот, где Лира спала впервые, но достаточно просторный, чтобы можно было сесть, вытянуть ноги и не касаться стен, которые здесь, в глубине лабиринта, казались особенно недружелюбными. Пол был устлан чем-то мягким — не то мхом, не то плесенью, не то просто слоем осевшей веками пыли. Лира опустилась на него, скрестив ноги, и блаженно вздохнула.

Вокс завис напротив. Его теневое тело всё ещё было плотнее обычного — таким оно становилось после каждой опасности, словно он наращивал броню, — но воронка-лицо смотрела на неё спокойно, и звёздная пыль в ней вращалась медленно, убаюкивающе.

Лира вдруг поняла, что улыбается. Не кривовато, не через силу, а по-настоящему — широко, открыто, как не улыбалась, кажется, с самого детства. А потом из её груди вырвался смех — беззвучный, конечно, лишь сотрясающий плечи и заставляющий воздух дрожать у губ. Она смеялась, сама не зная почему. Может быть, от усталости. Может быть, от облегчения. Может быть, от абсурдности всего происходящего: она сидит на дне бездны, в компании существа из тьмы и крика, только что избежала смерти в очередной раз — и чувствует себя почти счастливой.

Вокс наклонил голову-воронку. Он не понимал смеха — она знала это. Но его щупальца замерли в воздухе, и по тёмному телу пробежала та самая дрожь, которую она уже научилась распознавать. Не страх. Не тревога. Любопытство. Он ждал, когда она объяснит.

— Это смех, — вычертила Лира, всё ещё улыбаясь. — Люди смеются, когда им хорошо. Или когда они рады. Или когда глупость какая-нибудь.

Он не понял. Но его щупальце потянулось к её лицу — коснуться, ощутить кожей тени движение её губ, — и Лира не отстранилась. Она позволила ему прикоснуться к своей улыбке.

А потом ей пришла в голову идея.

— Смотри, — вычертила она. — Я научу тебя игре.

Она подняла руки. Пальцы задвигались — но не так, как обычно, не тактильными знаками, а иначе. Она плела не заклинание. Она плела историю. Сперва — зайца: указательный и средний пальцы вытянулись ушами, большой прижался к ладони, безымянный и мизинец скрючились лапками. Лира поднесла руку к стене, где слабое свечение багровых прожилок создавало подобие экрана, и тень зайца заплясала по камню.

Вокс замер. Его воронка-лицо повернулась к стене, и звёздная пыль в ней закрутилась быстрее.

— Это заяц, — вычертила Лира свободной рукой. — Маленький зверь. Быстро бегает. Боится громких звуков. — Она заставила зайца на стене присесть, прижав уши, и Вокс издал низкий, вибрирующий звук — не крик, не вой, а скорее задумчивое «мм-м?».

— Теперь ты, — показала она.

Он колебался. Его щупальца не были созданы для таких фокусов — слишком текучие, слишком непостоянные. Но он попытался. Одно щупальце изогнулось, сплелось само с собой, и на стене возникла размытая, дрожащая тень, отдалённо напоминавшая не то змею, не то червя, не то облако дыма с рожками.

— Это… — Лира замялась, подбирая слово. — Это улитка. Или дракон. Или улитка-дракон.

Вокс издал тот же низкий гул, но теперь в нём прорезалась новая нота — выше, звонче, почти вопросительная. Лира вдруг поняла: это его смех. Не такой, как у неё, — беззвучный для него самого, потому что смеяться тенью невозможно. Но он смеялся. Над своей неуклюжей тенью. Над нелепой улиткой-драконом. Над тем, как странно и хорошо сидеть в этом гроте и играть в тени, пока бездна дышит вокруг.

— Давай ещё, — вычертила она.

Они провели за этой игрой целую вечность — или, может быть, полчаса. Лира показывала Воксу зверей: оленя, волка, ворону, рыбу. Он копировал, и с каждой попыткой его тени становились чуть более чёткими, движения — чуть более уверенными. Вместо бесформенных клубков дыма теперь на стене возникали причудливые, но узнаваемые силуэты. Химеры. Он создавал химер — не копируя её, а изобретая своих. Лев с рыбьим хвостом. Птица с оленьими рогами. Змея с крыльями стрекозы.

И каждый раз, закончив очередную тень, он оборачивался к ней — воронкой-лицом, — и звёздная пыль в ней мерцала часто-часто, словно он ждал отклика. Словно ему было важно, что она скажет.

— Красиво, — вычерчивала Лира. — Очень красиво. Ты настоящий художник.

А потом, осмелев, она показала ему человека. Не тактильным знаком — тенью. Две руки сплелись в сложную фигуру: вот голова, вот плечи, вот руки, раскинутые в стороны. Человек на стене танцевал — неловко, дёргано, но танцевал.

— Это я, — показала Лира. — А теперь сделай ты.

Вокс долго смотрел на её тень. А затем его щупальца задвигались — медленно, старательно, вычерчивая на стене новую фигуру. Высокую. Тонкую. С провалом вместо лица и множеством изгибающихся отростков по бокам.

— Это ты, — прошептала Лира одними губами.

И две тени на стене — человек и дух, девушка и крик, Лира и Вокс — сошлись вместе. Не касаясь. Просто стояли рядом, колышась в багровом свете, и смотрели друг на друга.

Это был первый совместный смех. И первый совместный танец. И первый миг за долгое, очень долгое время, когда Лира почувствовала: она не просто выживает. Она живёт. Даже здесь. Даже сейчас. Даже на дне мира.

***

Тени всё ещё плясали на стене, когда Лира заметила, что Вокс отвлёкся. Его щупальце, только что вычерчивавшее в воздухе контур очередной химеры — не то крылатого змея, не то рогатой рыбы, — замерло на полпути и безвольно опало. Воронка-лицо медленно развернулась вправо, туда, где в дальней стене грота темнело неглубокое углубление, похожее на нишу.

Лира опустила руки. Тени на стене погасли, оставив лишь багровый пульс прожилок.