Егор Конюшенко – Карцер: Академия Безмолвия (страница 17)

— Ректор знает, — вычертила она. — Он всё знает. Он питается вами. Он кормит всю Академию вашей болью.

Вокс опустил щупальце. Его воронка-лицо медленно повернулась к ней, и в глубине её, в хаосе звёздной пыли, Лира увидела то, чего не видела раньше. Память. Не только боль — но и знание. Он знал это всегда. Он пытался сказать ей с самого начала, но у него не было слов.

Теперь слова были. Не у него — у неё. Но она могла прочитать их за него.

— Это можно сломать, — прошептала она одними губами, и пальцы сами собой сложились в знак «разрушить». — Мы можем сломать это. Ядро. Если мы доберёмся до Ядра и погасим его — вся система рухнет.

Вокс замер. Его щупальца втянулись ближе к телу, а теневое облако сжалось, став почти непроницаемым. Он не отвечал. Но его молчание было красноречивее любых жестов.

«Это смертельно, — говорило оно. — Никто никогда не возвращался от Ядра. Даже я».

Лира опустила руку со стены и повернулась к нему всем телом.

— Ты боишься, — вычертила она. — Это нормально. Я тоже боюсь. Но мы не можем остаться здесь. Мы должны попытаться.

Она подошла ближе и прижала ладонь к тому месту на его теневой груди, где пульсировало бледное сердце. Холод обжёг пальцы, но она не отдёрнула руки.

— Ты провёл здесь вечность, — вычертила она другой рукой. — Ты кричал, и никто не приходил. А теперь я здесь. И я не уйду без тебя. Понял?

Звёздная пыль в его воронке-лице замедлила свой бег. Слои тьмы, всё ещё расползавшиеся по краям, начали смыкаться, возвращая ему форму — не прежнюю, призрачную, а более плотную, более собранную. Словно её слова стали для него якорем.

Он не ответил жестом. Но одно из его щупалец коснулось её запястья и мягко, почти нежно, провело по белому шраму — тому самому, третьему, где хранилась его тоска.

А затем он развернулся к стене и указал на Ядро. И от него — на один из боковых тоннелей, уходящий вглубь и вниз, туда, где тьма была гуще, а багровые прожилки начинали пульсировать чаще и тревожнее.

Путь. Он показывал ей путь.

Лира выдохнула. Сердце колотилось где-то в горле, а руки всё ещё дрожали после Печати Безмолвия. Но внутри, в том месте, где теплился её собственный источник магии, разгорался крохотный, упрямый огонёк.

— Веди, — вычертила она. — Я иду за тобой.

Глава 6. Лабиринты безумия

Тоннель, в который они углубились, заметно отличался от тех, что Лира уже миновала. Здесь стены были выше и уже, сходясь над головой под острым углом, отчего пространство напоминало внутренность гигантской треснувшей трубы. И фактура стен менялась постоянно — как будто разные архитекторы, или разные эпохи, или разные кошмары накладывали здесь свои слои, не заботясь о согласованности.

Первые несколько десятков шагов стена справа была гладкой и ледяной — той самой обсидиановой гладью, к которой Лира уже успела привыкнуть. Но чем дальше они шли, тем больше менялась поверхность. Ледяная гладь сменялась пористой, крошащейся под пальцами субстанцией, похожей на застывшую лаву; лава уступала место чему-то влажному и упругому, что проминалось под ладонью и медленно, нехотя возвращало форму. А в некоторых местах — и это пугало больше всего — стена вдруг становилась мягкой, как кожа, и почти горячей.

Лира вела ладонью по стене, не отрываясь, — так она привыкла ориентироваться в темноте с детства. Каждое изменение фактуры было для неё знаком, вехой, буквой в каменной азбуке лабиринта. Но здесь, в глубине Карцера, азбука эта становилась всё более чужой, всё менее предсказуемой.

Она остановилась и осмотрела своё левое предплечье. Под закатанным рукавом, на бледной коже, тянулась цепочка шрамов — не стихийных, как те, что оставил Вокс, а намеренных. Она наносила их сама. Ноготь большого пальца правой руки, заточенный о край камня, служил резцом; кожа предплечья — пергаментом.

— Смотри, — вычертила она Воксу, когда он обернулся. — Это карта.

Вокс придвинулся ближе. Его воронка-лицо склонилась над её рукой, и звёздная пыль в ней замедлила свой бег — он рассматривал. Лира провела пальцем вдоль цепочки отметок, поясняя:

— Вот здесь — вход в грот, где мы ночевали. Здесь — развилка с тремя проходами. Здесь — место, где мы встретили Вопля. А здесь, — она коснулась свежей, ещё саднящей царапины в форме развилки, — мы сейчас.

Она подняла глаза. Вокс не шевелился, но его щупальца подрагивали — она уже знала, что это означает напряжённое внимание.

— Ты тоже можешь читать эту карту, — добавила она. — Если я… если со мной что-то случится, ты сможешь найти дорогу обратно.

Последние слова она вычертила медленнее, чем хотела бы. Мысль о том, что с ней может что-то случиться, была неприятной, но необходимой. Они шли к Ядру. Никто никогда не возвращался от Ядра. Даже Вокс, с его веками опыта и его способностью выживать в бездне, не решался приближаться к нему. Шансы на то, что они оба уцелеют, были ничтожно малы. И Лира предпочитала смотреть правде в лицо — даже если правда эта была уродливой и пугающей.

Вокс ответил не сразу. Его щупальце протянулось к её предплечью и зависло над свежей царапиной, не касаясь. А затем он вычертил в воздухе знак — тот самый, который она показывала ему одним из первых: «опасность». А следом — другой, более сложный, составленный из трёх движений: «я — защищать — ты».

— Я знаю, — прошептала Лира одними губами. — Но карту всё равно нужно вести.

Она опустила рукав и двинулась дальше.

С каждым шагом тоннель становился всё более извилистым. Он петлял, раздваивался и снова сходился, и временами Лире казалось, что они ходят кругами. Но Вокс, плывущий впереди, ни разу не остановился в нерешительности. Он выбирал путь мгновенно, словно следуя карте, которую знал наизусть, — и Лира догадывалась, что так оно и есть. Века блужданий по Карцеру наверняка впечатали в его память каждый камень, каждый поворот, каждую ловушку.

А потом он вдруг остановился.

Лира едва не налетела на него. Вокс завис в воздухе, и его щупальца растопырились в стороны, перекрывая проход. Она уже знала этот жест: он означал «стой», и «тихо», и «опасность» — всё сразу.

— Что? — её пальцы сложились в вопрос раньше, чем она успела подумать.

Вокс не ответил жестом. Вместо этого он указал щупальцем на пол перед собой.

Лира пригляделась. В темноте — уже привычной, уже почти родной — она различила очертания каменной плиты. На вид — такой же, как все остальные. Но что-то в ней было не так. Слишком ровная. Слишком правильная. Слишком… отдельная.

Вокс протянул щупальце к стене и отколупнул от неё небольшой, крошащийся обломок. Затем он размахнулся — насколько позволяла его текучая природа — и бросил обломок на плиту.

Камень коснулся поверхности — и мир взорвался грохотом.

Нет, не грохотом — Лира не слышала звуков. Но она почувствовала, как пол под ногами содрогнулся, как стены завибрировали с утроенной силой, а воздух стал тугим и плотным. Пространство над плитой наполнилось эхом — многократно усиленным, искажённым, размноженным. Это был звук падения крохотного камешка, но повторённый сотни раз, наслаивающийся сам на себя и превратившийся в оглушительный — для тех, кто мог слышать, — грохот.

Лира зажала уши ладонями — инстинктивный, бесполезный жест. Она не слышала грохота, но вибрация проходила сквозь неё, отдаваясь в костях и зубах. Если бы у неё был голос, она бы закричала от боли.

А затем всё стихло.

Плита лежала на прежнем месте — ровная, правильная, невинная с виду. Эхо рассеялось. Но Лира знала теперь: это ловушка. Одна из многих в этом лабиринте, где каждый шаг мог обернуться гибелью.

Вокс повернулся к ней. Его щупальце метнулось вперёд и коснулось её плеча — не толкая, а предупреждая. Затем он вычертил в воздухе знак: «обойти».

— Поняла, — ответила она. — Обходим.

Они двинулись в обход плиты, прижимаясь к правой стене, которая в этом месте была покрыта толстым слоем пористой, крошащейся субстанции. Лира ступала осторожно, ставя ногу на те участки, где поверхность казалась наиболее твёрдой, и каждый раз проверяла опору, прежде чем перенести вес.

А сама, украдкой, снова отогнула рукав и кончиком ногтя нанесла на предплечье новую царапину — крохотный кружок, перечёркнутый косой линией. «Ловушка». Карта росла. Шрамов становилось больше. Рука ныла, но боль была привычной и даже полезной — она не давала забыться, не давала расслабиться, не давала надеяться на лёгкий путь.

Потому что лёгкого пути здесь не было. Был только путь вперёд.

***

Они шли уже долго, и осторожность, заставившая их обойти первую плиту, успела притупиться. Не исчезнуть совсем — в Карцере ничто не исчезало бесследно, тем более страх, — но отступить на задний план, уступив место монотонной, усыпляющей бдительность ходьбе. Лишь лёгкое подрагивание щупалец Вокса впереди да изредка вспыхивающие багровые прожилки на стенах напоминали: расслабляться нельзя.

Лира переставляла ноги почти механически. Мышцы гудели, голод уже не сводил желудок судорогой — он стал тупым, фоновым, как сама тьма. Она думала о том, что отдала бы сейчас за глоток воды, и ещё — о том, как странно устроен Карцер. С виду пол здесь был таким же, как везде: вязким, податливым, усеянным мелкими обломками. Но ловушка, которую они обошли, доказала: под этим однообразием прячется смерть.