Егор Конюшенко – Карцер: Академия Безмолвия (страница 20)

На её ладони белел шрам. Солнце, перечёркнутое трижды. Знак, которого она никогда не видела в учебниках, но который поняла сразу, без объяснений. Так понимают надгробные надписи на родном языке — даже когда им много веков.

— Падший фаворит, — прошептала она одними губами.

Вокс отпустил её руку и отступил. Его щупальце подрагивало, словно он только что прикоснулся к раскалённому металлу.

Лира смотрела на свою ладонь. Солнце, перечёркнутое трижды. Теперь она знала, что означает этот символ. Не просто студент. Не просто Сирена. Первый Тенор. Золотой мальчик. Тот, кто стоял ближе всех к Ректору. Тот, кому прочили наследовать пост. Тот, чей голос был эталоном, — и чьё падение стало эталоном предательства.

— Ты был элитой, — вычертила она, и пальцы её дрожали. — Ты учился на Верхних уровнях. Ты был…

Она не договорила. Слов «любимцем», «гордостью», «наследником» не было в тактильном алфавите — или, может быть, они были, но она не знала их. Вместо них она просто прижала ладонь к груди, туда, где сердце билось глухо и часто, и показала знак «ты».

Вокс молчал. Но его молчание теперь было не пустым — оно было заполнено.

Лира снова посмотрела на шрам. Солнце, перечёркнутое трижды. Три линии. Три предательства? Три века в бездне? Три имени, которые он потерял? Она не знала. Но одно поняла с кристальной ясностью: человек, сидящий напротив неё, был не просто жертвой. Он был напоминанием. Он был живым доказательством того, что Академия пожирает даже своих любимцев.

И он по-прежнему был здесь. Всё ещё помнил солнце. Всё ещё помнил, что когда-то был больше, чем крик.

— Ты расскажешь мне? — вычертила она. — Не сейчас. Когда будешь готов. Но расскажешь?

Щупальце Вокса медленно поднялось и коснулось её ладони поверх шрама. Холод, как всегда. Но теперь она чувствовала в этом холоде не пустоту — а ожидание.

— Да, — ответил он её собственным жестом.

И в гроте, под багровым пульсом стен, под тихий хруст истлевшего дневника, Лира прижала ладонь с солнцем к груди. Теперь она знала: он был не просто Воксом. Он был Люцианом. Первым Тенором. Павшим фаворитом.

И она, немая Эхо с Третьего уровня, поклялась себе, что его правда не умрёт здесь, в темноте.

Глава 7. Танец Воплей

Пещера, в которую они вошли, была не похожа ни на что, виденное Лирой прежде.

До сих пор Карцер представлялся ей лабиринтом тесных тоннелей, узких карнизов, маленьких гротов, где даже тьма была спрессованной и душной. Здесь же пространство разверзлось — огромное, почти необозримое, теряющееся в вышине и вширь так, что багровые прожилки на дальних стенах казались не прожилками даже, а звёздами на чужом небосводе. Свод пещеры уходил вверх на десятки, может быть, сотни футов, и где-то там, в непроглядной вышине, угадывались очертания сталактитов — или не сталактитов, а чего-то иного, что двигалось, колыхалось, жило своей особенной, неторопливой жизнью.

Пол здесь был ровнее, чем в тоннелях, но не гладким — скорее, волнистым, словно застывшие каменные дюны. Лира сделала несколько шагов вперёд, и подошвы её босых ног ощутили странный, почти музыкальный ритм — камень вибрировал не хаотично, а складываясь в подобие мелодии. Мелодия была медленной, тягучей и почему-то до боли знакомой.

А потом она увидела их.

Вопли. Не один, не два — целая стая.

Они двигались в центре пещеры, на самом открытом пространстве, и их было много — больше дюжины. Раздутые, деформированные фигуры, бывшие когда-то людьми, а теперь превратившиеся в гроздья поющих ртов, плыли по кругу, сплетаясь конечностями, размыкаясь и снова смыкаясь в жутком, неестественном ритме. Это походило на танец. Или на то, во что превращается танец, когда танцоры забывают, зачем двигаются, и помнят только само движение.

— Смотри, — вычертила Лира, и пальцы её замерли на полпути.

Она не могла отвести глаз.

Вопли кружились в сложной, многослойной фигуре — не хаотично, нет. В их движениях прослеживалась система, рисунок, почти хореография. Одна группа, из трёх существ, двигалась по внешнему кругу, описывая медленную, величавую спираль. Вторая, из пяти или шести, вращалась в противоположную сторону, и их рты выводили контрапункт — низкий, утробный гул, который Лира не слышала, но чувствовала животом. Третья группа, самая малочисленная, застыла в центре, и их тела — то, что осталось от тел, — сплетались в подобие колонны, живой башни из плоти и ртов, которая поднималась вверх, к невидимому своду.

— Балет, — прошептала Лира одними губами. — Они танцуют балет.

Это был разрушенный хор. Хор, который когда-то — давным-давно, на Верхних уровнях, — пел слаженно и чисто, а теперь, лишённый дирижёра, лишённый смысла, лишённый даже памяти о том, что такое гармония, всё ещё продолжал петь. И танцевать. Потому что больше ничего не умел.

Один из Воплей — тот, что двигался по внешнему кругу, — повернул к ней гроздь своих ртов. Их было у него семь; один, самый крупный, на месте бывшего лица, остальные — на плечах, на груди, на боку. Все они открывались и закрывались вразнобой, и Лира почувствовала, как по полу прокатывается волна низкой, вибрирующей частоты — звук, которого она не слышала, но который заставил её внутренности сжаться.

Вокс мгновенно заслонил её собой. Его щупальце метнулось к её запястью и вычертило знак «опасность», а затем — быстрее, резче — «не двигаться».

Лира замерла.

Она понимала его без слов. Без жестов даже. Они стояли на краю огромной пещеры, у входа, который, к счастью, находился не в центре, а в тени, под выступом скалы. Если не шевелиться, если не привлекать внимания, — может быть, их не заметят. Может быть.

Но пещера была единственным путём к Ядру. Она видела это по карте на своей руке, по тому, как уверенно Вокс вёл её сюда, по тому, как багровые прожилки сходились к центру этого зала, к той самой живой башне из сплетённых тел, что возвышалась в середине.

— Нам нужно пройти, — вычертила она, и пальцы её почти не дрожали. — Через них.

Вокс обернулся. Его воронка-лицо оказалась совсем близко, и в глубине её Лира увидела то же, что чувствовала сама: страх. Не за себя — страх перед тем, во что Карцер превратил его собратьев. И решимость. Мрачную, горькую, но неколебимую.

— Пройти, — повторила она. — Как?

Ответа не было. Но Вокс уже смотрел на стаю, изучая её движения с той же тщательностью, с какой раньше изучал её лицо. Он следил за ритмом танца, за спиралями, за тем, как группы сходятся и расходятся. И Лира поняла: он ищет брешь. Промежуток. Момент, когда круг размыкается и можно проскользнуть незамеченным.

А в центре пещеры, под низкий, неслышный гул, Вопли всё кружились и кружились, сплетаясь остатками конечностей, и их танец был одновременно прекрасен и чудовищен. Словно сама бездна выучила балет и теперь танцевала его, не в силах остановиться.

***

Лира смотрела на кружащуюся в центре пещеры стаю и понимала: силой здесь не пройти. Даже если бы у неё остались силы на Печать Безмолвия — а силы были на исходе, она чувствовала это по тому, как дрожали руки и как глубоко внутри саднил истощённый источник магии, — даже тогда одна Печать не справилась бы с дюжиной Воплей сразу. Они были повсюду. Их диссонанс пропитал каждый камень, каждый вздох воздуха, каждую вибрацию, бегущую по полу.

Нужно было иное решение. И оно пришло — холодное, ясное, как вспышка серебристого света в абсолютной тьме.

— Я сделаю купол, — вычертила она, и пальцы задвигались быстро, отрывисто, словно она сама боялась, что передумает. — Как тогда, в тоннеле. Но не стоячий. Движущийся. Мы пойдём внутри него, а он будет двигаться вместе с нами.

Вокс замер. Его воронка-лицо наклонилась к ней, и звёздная пыль внутри неё закружилась быстрее — он обдумывал её слова. А затем его щупальце метнулось в воздух и вычертило знак «опасность». Потом «трудно». Потом — сложную комбинацию, которую Лира не поняла сразу, но расшифровала по контексту: «ты устала».

— Знаю, — ответила она. — Но другого пути нет. Мы не прорвёмся через них силой, мы не можем их обойти — смотри, — она указала на стены пещеры, гладкие, почти вертикальные, без единого карниза или выступа, — пещера закрыта. Только вперёд. Через центр.

Он не ответил. Но и не возражал. Его щупальца подрагивали в воздухе, словно он просчитывал траекторию — тот самый промежуток в танце, ту самую брешь, которую можно использовать. Лира знала: если бреши нет, он скажет. Если всё напрасно, он остановит её. Он уже останавливал.

— Купол Безмолвия, — снова вычертила она, на этот раз медленнее, объясняя скорее себе, чем ему. — Он гасит звук. Вопли ориентируются на звук, как летучие мыши — на эхо. Внутри купола они нас не заметят.

Щупальце Вокса коснулось её запястья — предупреждающе, не больно. И он показал жестом: «концентрация».

— Да. — Лира кивнула. — В том-то и сложность. Чтобы купол двигался вместе со мной, я должна постоянно плести. Каждый шаг. Каждый поворот. Я не смогу смотреть под ноги, я не смогу следить за Воплями, я вообще ни на что не смогу отвлекаться. Ты будешь моими глазами. Ты поведёшь меня.

Она подняла на него взгляд — прямой, спокойный, без тени колебания.

— Ты будешь толкать меня в нужном направлении. Если нужно повернуть — толкни в плечо. Если нужно остановиться — в грудь. Если я начну падать — подхвати. Понял?