Егор Конюшенко – Карцер: Академия Безмолвия (страница 15)

Он не дал ей возразить. Два щупальца обвились вокруг её талии и мягко, но непреклонно отодвинули её за выступ стены, в небольшую нишу, которую она не заметила раньше. А сам он остался в тоннеле — один на один с приближающимся кошмаром.

Вой усилился. Шрамы на руке Лиры вспыхнули, как раскалённые добела нити, и боль, острая и пронзительная, прокатилась от запястья до плеча. Она закусила губу, чтобы не закричать — привычка, въевшаяся настолько глубоко, что стала рефлексом, — и прижалась спиной к стене.

Сквозь щель между выступами она видела, как Вокс разворачивается навстречу Воплю. Его теневое тело больше не казалось ни хрупким, ни растерянным. Он стал больше. Плотнее. Страшнее. Тот самый крик, с которого началось их знакомство, снова зарождался в глубине его воронки-лица, но теперь он был не болью, а оружием.

Он готов был кричать — чтобы защитить её.

Лира зажмурилась. Не от страха — хотя страх был. От бессилия. Она не могла помочь. Не могла колдовать — Печать Безмолвия высосала все силы, а новые ещё не накопились. Не могла кричать — у неё не было голоса. Не могла даже толком спрятаться — только прижиматься спиной к дрожащему камню и ждать.

Ждать и слушать, как два существа, рождённые бездной, сходятся в тоннеле. И молиться — без слов, без жестов, без богов, — чтобы он выжил.

***

Из тоннеля выползала бывшая студентка.

Лира поняла это не сразу — не по лицу, потому что лица в привычном смысле у существа уже не было. Она поняла это по обрывкам одежды, которые всё ещё болтались на раздутом, деформированном теле: серебристая туника с остатками вышивки, изорванная и заскорузлая от какой-то тёмной, засохшей субстанции. Такие туники носили на Шестом уровне. Сирены-сопрано. Те, кому прочили большое будущее.

Теперь у этой Сирены не было будущего. Только бесконечное настоящее, состоящее из крика.

Тело её представляло собой гроздь. Именно это слово пришло Лире в голову, когда она сумела разглядеть подробности, — гроздь, свисающая с невидимой лозы, бугристая, асимметричная, состоящая из десятков ртов. Они покрывали её плечи, бока, живот, даже шею сзади, где кожа растянулась и истончилась до полупрозрачности. Одни рты были маленькими, почти изящными — остатки прежней красоты, — другие широкими и неровными, словно прорванными изнутри. Все они двигались. Все они пели.

Но каждый — своё.

Один рот, на левом плече, выкрикивал одну и ту же ноту снова и снова — высокую, звенящую, почти стеклянную. Второй, на животе, гудел низко и утробно, как органная труба. Третий, на сгибе локтя, выводил мелодию — обрывок арпеджио, который обрывался на середине и начинался сначала. Четвёртый молча разевал провал, но из него не выходило ни звука — только холод, только дрожь, только ощущение падения.

Это была её последняя экзаменационная ария. Лира не знала этого наверняка, но догадалась — по тому, как обрывки мелодий сплетались в подобие сложного, многослойного пассажа, который наверху, в Академии, мог бы принести высший балл. Здесь он стал проклятием. Вечным, непрекращающимся экзаменом, который уже некому оценивать.

Вопль двигался рывками. Многочисленные руки — пять? шесть? больше? — цеплялись за стены, за пол, за выступы камня, подтягивая тело вперёд. Каждая рука жила своей жизнью: одна скребла камень ногтями, оставляя белые борозды; другая хваталась за воздух, словно искала опору; третья безвольно волочилась, переломанная в нескольких местах и вывернутая под неестественным углом. Ноги отсутствовали вовсе — нижняя часть тела переходила в бесформенную массу, которая ползла, перетекая, как слизень.

Но самым страшным было не это.

Самым страшным было то, что Лира почувствовала, как меняется гравитация.

Сперва это было почти незаметно — лёгкое головокружение, словно она слишком резко встала. Затем пол под ногами словно накренился, хотя оставался ровным. А потом давление усилилось — внезапно и резко, как будто кто-то навалился ей на плечи свинцовым плащом. Рёбра сжало. Дыхание перехватило. Колени подогнулись, и Лира рухнула на пол, придавленная невидимой тяжестью, которая не отпускала, а только усиливалась с каждым новым звуком, вырывавшимся из десятков ртов.

Она лежала, прижатая щекой к холодному, вибрирующему камню, и не могла пошевелить даже пальцем. Тяжесть давила на каждую кость, на каждый мускул, на каждую мысль. Перед глазами плыли багровые круги. Сердце стучало медленно, с трудом проталкивая кровь сквозь стиснутые сосуды.

Вокс был где-то рядом — она чувствовала его присутствие, его холод, его дрожь. Но он тоже страдал. Его теневое тело распласталось по полу, сжатое той же силой, и звёздная пыль в его воронке-лице металась хаотично, как перепуганная стая светляков.

А Вопль приближался. Медленно. Неотвратимо. С каждым рывком его раздутого тела гравитация искажалась всё сильнее: пол становился стеной, стена — потолком, и Лира уже не понимала, лежит она или падает. Единственным якорем оставался звук — вернее, та его часть, которую она могла воспринимать. Диссонанс, проходящий сквозь камень, сквозь кости, сквозь саму ткань реальности.

Один из ртов Вопля — тот, что на животе, с самой низкой нотой, — оказался ближе всех. Он гудел настолько низко, что Лира чувствовала его животом, солнечным сплетением, местом, где когда-то теплился её собственный источник магии. И этот гул вдруг показался ей смутно знакомым. Она уже слышала его раньше. Не здесь — там, наверху. В учебном зале, во время открытого урока по вокальной магии. Молодая Сирена, высокая, с золотистыми волосами, пела экзаменационную арию — сложную, с переходом в четыре октавы. Она провалила её. Сорвалась на высокой ноте, и зал заполнился тем же самым гулом, который теперь исходил из раздутого горла под ней.

Лира зажмурилась. Это создание было не просто чудовищем. Оно было тем, во что превращается студент, не сдавший экзамен. Не здесь — там, в Академии, где каждая ошибка может стать приговором.

А потом Вопль остановился.

Он был прямо над ней. Гроздь ртов нависла в нескольких футах, и каждый рот смотрел вниз — на неё, на распластанного по полу Вокса, — и каждый издавал свою ноту, и все они сплетались в невыносимый, парализующий аккорд. Гравитация навалилась с утроенной силой, и Лира поняла: ещё немного — и её просто расплющит. Кости не выдержат. Лёгкие не выдержат. Сердце не выдержит.

Сквозь пелену боли и давления она увидела, как Вокс пытается подняться. Его щупальца дрожали, скребли по камню, оставляя бледные, быстро гаснущие следы. Он рвался к ней, преодолевая ту же тяжесть, что давила на неё, — рвался отчаянно, слепо, не обращая внимания на то, что его собственное тело расползается, теряет форму, истончается.

Рты Вопля синхронно развернулись к нему. Аккорд изменился — стал резче, пронзительнее. И Вокс замер, пригвождённый к полу, как распятый.

А Лира вдруг поняла, что сейчас единственный человек — единственное существо во всей бездне, которое пыталось её защитить, — погибнет. Прямо у неё на глазах. И она не может ничего сделать. Совсем ничего.

И тогда из самой глубины её существа, из того потаённого места, где даже в полной тишине живёт звук, поднялась волна. Не голос. Не магия. Чистая, незамутнённая воля.

Она ещё не знала, что сделает. Но пальцы её, всё ещё прижатые к камню, начали двигаться — медленно, через силу, разрывая невидимые путы. Первый знак. Второй. Третий.

Контур Печати Безмолвия. Той самой, что едва не убила её наверху.

Здесь она либо убьёт её окончательно, либо спасёт. Третьего не дано.

***

Пальцы двигались сами.

Лира не думала о sequence жестов — тело помнило. Оно помнило всё: холодный воздух столовой, балку, падающую на Эстер, и тот беззвучный взрыв, которым обернулась Печать Безмолвия, едва не разорвавший ей грудную клетку. Сейчас, на дне Карцера, под чудовищным давлением Вопля, она плела её снова — и не знала, хватит ли у неё сил пережить это во второй раз.

Но выбора не было.

Первый знак: ладони вместе, кончики пальцев к груди. Второй: развести руки, вычерчивая в воздухе сферу. Третий: скрестить запястья и резко разорвать их в стороны — жест отрицания, жест отмены, жест, который на языке Сирен означал «нет» такой силы, что сам воздух расступался перед ним.

Гравитация давила. Каждое движение давалось так, словно она тащила руки сквозь расплавленный свинец. Мышцы дрожали. Сухожилия скрипели, натягиваясь до предела. Лира чувствовала, как кожа на предплечьях рвётся от напряжения — не метафорически, а по-настоящему, — и тонкие струйки крови, горячие и быстрые, сбегают к запястьям, смешиваясь с холодным потом.

Но она не останавливалась.

Вопль нависал над ней, и каждый его рот — десяток? дюжина? больше? — выкрикивал свою ноту, и все они сплетались в аккорд, который не просто давил на тело — он давил на саму реальность. Пол под Лирой треснул. В стенах разверзлись новые прожилки, багровые и пульсирующие. Воздух стал настолько плотным, что каждый вдох обдирал горло, как наждак.

— Не смей, — прошептала она одними губами, обращаясь не к Воплю — к себе. — Не смей сдаваться.

Четвёртый знак. Пятый. Печать замыкалась.

Она почувствовала, как внутри неё — в том самом месте, где когда-то теплился крохотный огонёк магии, — что-то сдвинулось. Словно дверь, которую она считала запертой навсегда, приоткрылась на волосок, и оттуда хлынул холод. Не тот холод, что источал Вокс, — нет. Её собственный. Холод тишины. Холод пустоты. Холод, который был старше крика, старше звука, старше самой идеи голоса.