Егор Конюшенко – Карцер: Академия Безмолвия (страница 14)

И вместе с ним — воспоминания.

— Мне нужно остановиться, — вычертила она. — Совсем ненадолго. Просто посидеть.

Вокс, казалось, понял. Он отступил к стене и замер там, сливаясь с темнотой так, что осталось только мерцание звёздной пыли в его воронке-лице — далёкое, холодное, но почему-то успокаивающее.

Лира привалилась спиной к стене. Камень был влажным и прохладным, но не обжигал — просто напоминал о том, что она ещё жива, ещё чувствует. Она закрыла глаза.

И провалилась в сон — или в нечто, что притворялось сном.

Ей снилась Академия. Но не та Академия, которую она знала, — не мрачные коридоры Третьего уровня, не облупившиеся стены дортуаров, не холодная каморка, где она прятала светлячков под одеялом. Нет. Ей снилась Академия в её зените, в её немыслимой, ослепительной красе.

Хрустальные залы плыли перед её внутренним взором, переливаясь всеми оттенками серебра и золота. Колонны-камертоны, вдесятеро выше человеческого роста, вздымались к невидимому потолку и мягко гудели, отзываясь на каждый шаг. Строй Сирен в золотых одеждах — не чёрных, не серых, не ученических, а парадных, расшитых поющими рунами, — поднимался по широкой лестнице. Их лица были прекрасны и безмятежны.

Но чем дольше Лира смотрела, тем больше искажались черты.

Безмятежность оборачивалась arrogance — надменностью, которой она никогда не видела наяву, но о которой догадывалась. Улыбки превращались в оскалы, слишком широкие, слишком ровные, слишком голодные. Глаза Сирен — светлые, почти бесцветные — смотрели сквозь неё, как сквозь пустое место.

А потом она увидела зеркало.

Огромное, в полный рост, вправленное в раму из поющего камня, оно стояло посреди зала, и Лира — та Лира из сна — подошла к нему, не в силах сопротивляться. Она подняла глаза к своему отражению.

Из зеркала на неё смотрела безглазая маска.

Гладкая, белая, лишённая всяких черт — ни глаз, ни рта, ни носа. Только смутный овал лица, пустой и страшный, как лист бумаги, с которого стёрли все буквы. Лира попыталась закричать — и не смогла. Попыталась отвести взгляд — и не смогла. Маска притягивала, гипнотизировала, высасывала из неё само желание быть.

А потом маска пошла трещинами.

Одна — через лоб. Вторая — через щёку. Третья — через то место, где должен был находиться рот. Трещины расширялись, ветвились, и маска осыпалась осколками вниз, в темноту, которая разверзлась под ногами.

Под осколками не было лица. Только пустота. Такая же, как у Вокса, — но без звёздной пыли, без мерцания, без надежды.

Лира попыталась проснуться. Сон не отпускал.

Она попыталась позвать — хотя бы беззвучно, хотя бы мысленно. Вокс. Вокс, я здесь. Вытащи меня.

И сон дрогнул.

Словно кто-то провёл холодным кончиком щупальца по её щеке, оставляя белый, быстро тающий след. Лира рванулась изо всех сил, преодолевая вязкую, липкую тяжесть, которая держала её в этом мире кривых зеркал и безглазых масок, — и проснулась.

Она сидела, привалившись спиной к стене тоннеля, и тяжело дышала. Сердце колотилось где-то в горле. Рубаха прилипла к телу, мокрая от пота. Вокруг была тьма — та самая, привычная, карцерная, — и в нескольких дюймах от её лица колыхался Вокс.

Его щупальце лежало на её щеке. Холодное. Отрезвляющее. Настоящее.

— Это был сон, — вычертила Лира, и пальцы дрожали так, что знак «сон» вышел смазанным. — Просто сон. Там была Академия. И Сирены. И зеркало, в котором я не…

Она не договорила. Слов — даже тактильных — не хватало, чтобы описать этот ужас.

Вокс не шевелился. Но его щупальце скользнуло с её щеки на висок, на лоб, на затылок — туда, где белел крохотный шрам, оставленный им во время её сна в гроте, — и замерло. А затем он издал звук. Не крик, не вой, не тот страшный многослойный вопль, с которого началось их знакомство. Низкий, грудной, почти мурлыкающий гул, который Лира не услышала, но ощутила всем телом — как вибрацию, как мягкое тепло, как обещание.

Она закрыла глаза и прижалась затылком к его щупальцу.

— Ты тоже это видел? — прошептала она. — Тоже? Когда упал?

Он не ответил. Но гул стал громче — или, может быть, просто ближе, — и в нём Лире почудилось что-то похожее на «да». Или на «не сейчас». Или на «я рядом».

Она не стала допытываться. Вместо этого она глубоко вдохнула разреженный воздух, вытерла тыльной стороной ладони мокрый лоб и заставила себя подняться.

— Пойдём, — вычертила она. — Дальше.

Вокс выплыл вперёд. Его теневое тело снова развернулось в сторону тоннеля, и Лира пошла следом, борясь с дрожью в коленях. Сон остался позади, в камнях, в тенях, в прошлом, — но его отголоски всё ещё звенели где-то под рёбрами.

Она не стала оборачиваться. Там, сзади, всё равно ничего не было — только тьма, только лабиринт, только бесконечная глотка Карцера.

Но впереди — впереди был Вокс. И этого пока было достаточно.

***

Пробуждение было резким — не плавным всплытием из глубин сна, а рывком, словно кто-то схватил её за плечо и встряхнул.

Лира распахнула глаза. Вокс всё ещё висел рядом, но его теневое тело изменилось: слои тьмы сжались, уплотнились, щупальца втянулись ближе к сердцевине, а звёздная пыль в воронке-лице вращалась с лихорадочной, пугающей скоростью. Он был напряжён — она научилась это распознавать. Не страх, но готовность. Не паника, но предупреждение.

Щупальце метнулось к её плечу и легонько, но настойчиво толкнуло. А затем Вокс вычертил в воздухе знак, который она показывала ему всего несколько раз, но который он запомнил с пугающей точностью: «опасность».

— Что? Где? — её пальцы сложились в ответ быстрее, чем она успела подумать.

Вокс не ответил жестом. Вместо этого он указал щупальцем на стены.

Лира посмотрела — и похолодела.

Стены тоннеля менялись. Всегда они были живыми — она уже привыкла к этому. Пульсирующие багровые прожилки, колышущаяся фактура, податливая под пальцами поверхность. Но теперь эта жизнь стала иной — лихорадочной, агрессивной. Прожилки набухли, потемнели, их пульс участился, и по камню побежала мелкая, частая дрожь, от которой у Лиры заныли зубы.

Она прижала ладонь к стене — и тут же отдёрнула.

Камень вибрировал. Не так, как раньше, — не низким, утробным пульсом, а высокой, почти ультразвуковой частотой, которая отдавалась в костях, в корнях волос, в заполненных тишиной ушных раковинах. Это было похоже на комариный писк, усиленный тысячекратно и опущенный за порог слышимости, — она не слышала его, но чувствовала всем телом.

А потом пришёл вой.

Он был ещё далеко, но расстояние в Карцере ничего не значило. Вой пришёл не через воздух — через камень. Через стены. Через пол, который задрожал под ногами так, что Лира покачнулась. Это не был голос одного существа — это был хор. Диссонансный, многослойный, сотканный из десятков отдельных голосов, которые сплелись в один общий, невыносимый звук.

И шрамы на её коже — те самые, что белели на левой руке, — начали пульсировать.

Лира схватилась за запястье. Под пальцами кожа горела — не огнём, а холодом, тем самым пронзительным, потусторонним холодом, который она впервые ощутила при первом прикосновении Вокса. Шрамы светились — слабо, едва заметно, но светились, и каждый из них отзывался на вой по-своему: первый (тоска) — ныл, второй (тепло) — дрожал, третий (имя) — пульсировал в такт приближающемуся звуку.

— Что это? — вычертила Лира, и пальцы дрожали. — Кто это?

Вокс не ответил. Вместо этого он метнулся вперёд, загородив её собой, и его теневое тело раздалось вширь, образуя что-то вроде щита. Щупальца растопырились в стороны, перекрывая тоннель, и на их концах вспыхнули крохотные, злые искры — та самая звёздная пыль, что всегда вращалась в его воронке-лице, только теперь вырвавшаяся наружу.

Он готовился к бою.

Лира выглянула из-за его теневого заслона. В дальнем конце тоннеля, там, где багровые прожилки сходились в подобие арки, что-то двигалось. Медленно. Грузно. Неотвратимо.

Сперва она увидела только свет. Бледный, призрачный, колеблющийся, как болотный огонёк. Затем — очертания, поначалу неясные, потом всё более различимые. Это была фигура — почти человеческая, но искажённая, разбухшая, словно отражение в кривом зеркале. Она двигалась рывками, подёргиваясь, и с каждым движением издавала новую ноту — и каждая нота была выше предыдущей, и все они наслаивались друг на друга, создавая тот самый многослойный, диссонансный вой.

Лира вгляделась пристальнее — и пожалела об этом.

У фигуры было не одно лицо. Их было множество. Десятки ртов, раскрытых в беззвучном — для неё — крике, усеивали её тело, как язвы. Они двигались независимо друг от друга: одни пели, другие захлёбывались, третьи просто разевали пустые провалы, из которых не вырывалось ни звука, только холод. Рук у фигуры было больше, чем нужно, — они росли из плеч, из боков, из спины, и каждая рука дёргалась в своём ритме, словно марионетка, которую тянут за нитки сразу несколько кукловодов.

— Вопль, — вычертила Лира, и слово это показалось ей отвратительным на ощупь.

Она не знала, откуда взялось это название. Возможно, оно пришло из тех же глубин, что и понимание имени Вокса. Возможно, сам Карцер вложил его в неё — как вкладывают монету в руку нищего.

Вокс дёрнулся. Его щупальце ткнулось в её плечо — не больно, но настойчиво, — и вычертило знак «назад».

— Но…