Егор Иванов – Все работы хороши (страница 13)

Дима был так впечатлен, что у него в голове что-то переклинило. Он слышал название города Верона, и не мог вспомнить, где он слышал это называние раньше. Он слышал имена героев, таких как Ромео и Джульетта, и не узнавал их, он не понимал, кто это, ему казалось, что он никогда в жизни не слышал эту историю, и не знает этих персонажей. В чем-то он был прав. ТАКУЮ историю, он не видел никогда в жизни.

Диме казалось, что декорации вовсе не декорации, а реальные кварталы реального города, что одежда людей вовсе не костюмы, а настоящая одежда. Казалось, что вот-вот те люди, которые стоят на сцене выпрыгнут, и пойдут по городу как будто бы они живые. Дима замирал, у него не было никаких сомнений в том, что если он подойдет к актерам, то ему обязательно нужно будет выбрать одну из сторон иначе его поколотят и те и другие. Граница между реальностью и вымыслом стерлась, актеров не было, сцены не было, никого не было, это была жизнь, будто бы Дима подглядывал в замочную скважину за соседями. Он растворился в пьесе и перестал осознавать себя, всё, что происходило с ним до этого перестало существовать, он был увлечен только событиями, которые происходят с главными героями.

Глава 13

Эти люде не играли, никто из них на знал, что вообще такое «играть»? Нет, на сцену выходили Ромео, Джульетта, Тибальд, Меркуцио и жители городка. Кузнецы, купцы, знатные вельможи это были именно они. Это не были актеры, это были реальные люди. Пусть они говорят в стихах, ну и что, вот так вот им хочется. Что с того? Нет-нет, никакой это не текст, это живые люди, самые настоящие.

Не потрясающая актерская игра, нет, потрясающая жизнь! С каким мастерством, с каким владением словом, телом, речью… если в жизни мы часто говорим под нос, жуем слова, то здесь было выведена каждая буковка, каждый звук. Если в жизни мы горбимся, сутулимся, то здесь все выглядят органично и красиво, так, что на них хочется смотреть. Если в жизни мы делаем жесты мелкими и не задумываемся, то здесь каждый взмах рукой наполнен, увеличен и утрирован так, чтобы стать максимально выразительным. Нет-нет, это не переигрывание, это выразительность, та актерская выразительность, которая нужно для того, чтобы превратить правду жизни в красоту сцены.

Это невозможно сыграть, этому невозможно научить, это может быть только в груди. Этот огонь должен гореть, эта страсть должна пульсировать. Тебе, дорогой читатель, я открою секрет этих актеров, да это занятия, да это репетиции, но самое главное – это безумная любовь к своему делу, страсть, которая разрывает грудь, вырывается наружу и увлекает каждого зрителя за собой. У каждого в глазах были искры, актеры получали искренне, неподдельное удовольствие от того, чем занимались и отдавались процессу без остатка. Они растворялись в спектакле и больше не были собой, они действительно становились Роме, Джульеттой, Тибальдом и Меркуцио.

Спектакль пролетел в один миг, два часа растворились в воздухе, будто бы их никогда и не было. По щекам Димы бежали слезы, ведь столько людей умерло, хороших людей, которых он уже успел полюбить. Два клана, наконец поняли, что вражда – не лучший способ жить вместе, и зрители, надеюсь, поняли это тоже. Многие плакали, те, кто был более стойким, просто грустили. Но потом начался поклон, мертвые ожили, грусть сменилась на радость. Люди хлопали, сбивали ладоши, но продолжали хлопать. Вперед вышел тот самый, лысы и высокий, вытянул свою большую массивную руку и еще раз показал на артистов, артисты еще раз поклонились. Некоторые из них спрятались за кулисами и выбежали в толпу, держа шапки в руках. Бросали кто сколько может, кто рубль (вся мелочь, которая была в кармане) кто бумажную, кто несколько монет, никто не остался равнодушным. Вечерело. Дима только сейчас понял, что от неподвижного стояния на одном месте, его ноги затекли.

Но награду артистов прервали появившиеся из ниоткуда стражи порядка. Зрители увидели их и начали потихоньку расходиться, зеваки отошли в сторону, видимо начиналось еще одно представление.

За несколько мгновений большая половина трупы куда-то испарилась. Остались только самые стойкие. В тот момент, когда появилась полиция, к Диме как раз подошел один из артистов со шляпой в руках. Артист окинул взором приближающихся полицейских, глянул в шляпу, в ней было всего несколько монет (он делал уже второй заход), с улыбкой протянул её Диме и куда-то исчез.

Люди куда-то разошлись, рядом с Димой оказались полицейские.

- Попрошайничаем? – спросил полицейский.

Дима хотел было сказать, что он не попрошайничает, но потом посмотрел на шапку с деньгами, которая была в его руках и понял, что отговариваться бесполезно. Он увидел, как полицейские подошли к тому большому и лысому человеку и собираются его увезти, поэтому широко улыбнулся и со счастьем в голосе сказал:

- Да! Я попрошайничаю!

Полицейские переглянулись, пожали плечами и попросили Диму пройти.

В автозак забрали всего четыре человека, остальных отпустили, потому что с шапками ходили именно четыре человека.

- А ты кто? – спросил лысый мужчина.

- Я? Я стоял и тут один из ваших мне дал шапку и.. вот, - он пожал плечами и легонько улыбнулся.

- А. Это Митька, наверное, всегда первым исчезает как что. Ты не переживай, нас привезут, пожурят и отпустят. Тебя как звать?

- Дима.

- Владимир. – Голос Владимира прозвучал крупно, низко, а буква «р» прокатилось в воздухе немного больше, чем это бывает обычно. – Мы театралы. Спектакли играем.

- Да, я видел. Мне очень понравилось, спасибо вам большое за представление.

- Да, это не мне, это ребятам, - сказал Владимир и кивнул на артистов, которые сидели в одежде 15 века с совершенно невозмутимым видом. Они выглядели так, будто бы ехали в автобусе домой, после очередного представления.

Дима помолчал, но потом собрался с силами, и спросил:

- Скажите, вы так играете, я видел, видел, вы так играете! Так же никто не играет кроме вас! Вы прямо живете, вы прямо… у вас глаза горят. Как вы это делаете?

Владимир провел по лысине, она немного зашуршала.

- Да легко. Каждый! Я готов руку отрубить за это, каждый! жить без этого не может. Понимаешь? Каждый кто у меня играет любит театр всем телом, от головы и то кончиков пальцев, на ногах, да и на руках тоже. Вот здесь вот, вот здесь! – и он начал бить себя кулаком в грудь, — вот здесь вот г-о-о-р-и-и-т! - от ударов буквы раскатывались, - понимаешь! Вот оно брат как. По-другому никак.

Дима сделал еще одну паузу и еще более неловко замялся, но уж очень ему хотелось спросить, уж очень ему нужно было спросить. Он, собственно, поэтому и попал сюда, чтоб прикоснуться к чудесному миру и узнать ответ на свой вопрос:

- А как вы поняли, что вы хотите заниматься именно театром?

- Я? Проснулся один раз с попойки, голова раскалывается, во рту будто бы кошки насрали, ну и думаю, буду артистом. И как меня переклинило! И всё, на всю жизнь. Понимаю, что не могу без этого. Если за день ничего не сыграл – кусок в горло не лезет.

- Просто так? В один прекрасный день?

- Ну да, в один прекрасный день. А ты как хотел? Чтобы день ужасным был? Или ночь, может быть? Я сначала и грузчиком, и колбасу продавал, где только не работал, а потом, в один прекрасный день, раз, и всё как-то само-собой. Простенько.

Приехали в участок. Отпускать попрошаек просто так не захотели, потому что они устраивал беспорядки. На самом деле никто беспорядков не устраивал, но слушок прошел. Поэтому их оставили переночевать. А вместе с ними и Диму.

Во время ночевки Дима узнал, что у эти ребята уже 5 лет занимаются театром. Что дело они это очень любят и хотят во что бы то ни стало сделать свой, стационарный театр. Они выступали, где придется, где пустят, Владимир договаривался, чтобы их пускали в дома культуры. Директоры домов культуры были своенравными людьми, и бесплатно помогать развитию культуры не хотели, поэтому требовали 50% и еще требовали, чтобы в зале обязательно был зритель. С учетом всех расходов артисты почти ничего не зарабатывали.

- А представь, как было бы круто, если бы у нас свой театр был? А? Никто бы нам ничего сказать не мог, никаких правил, ничего.

Был опыт работы с местными театрами. Брать в аренду их площадку это вообще гиблое дело, никаких денег не хватит, уж больно они жадные. Эти директора привыкли, что у них выступают всякие звезды и газовые компании проводят корпоративы, у клиентов деньги есть. А помочь своим братьям театралам, что-то никто не хочет.

- Я машину тогда продал… первый раз, - говорил Владимир, - ничего, думаю, заработаем еще. Правда машину потом купить пришлось, похуже, раз в 7 дешевле, без машины никак. Костюмы возить, реквизит. Вот. Пробовали работать по концертным площадкам. С ними получилось все лучше, чем с братьями по культурному ремеслу. Им было плевать кто там, что там, им было нужно только заплатить, брали они меньше, что было удивительно. Ну, мне тогда пришлось просить ребят тоже деньгами помогать. У меня уже не было. На полном серьезе. Деньги – это дело такое, попросить попросил, но сказал, что это не принуждение. Помогли. Потому что так же, как и я, жить без этого не могли. Страшно было, ужас. Получается, что всё, последний спектакль. Надеялся, искренне надеялся, что получится, но вот это вот стыдливое чувство в кишках говорило, что ничего не получится. Люди даже пришли. Нормально так заработали. Но все равно раздать долги не хватило. Ребятам отдал, сколько было, сам остался по уши должен. Ну думаю, всё. Конец. Любовь и энтузиазм — это конечно хорошо, но без денег театр не построишь.