Егор Анохин – Соловьяне Алтая (страница 7)

– А я спрячусь, в каком-нибудь логу и буду жить только для себя. Как Лыковы в тайге.

– Да ты не выдюжишь. Да и мало таких граждан найдется. Не велика потеря… – заметил Александр.

Иван вскочил из-за стола:

– Ты, книжник, не крутись, говори, что делать мужикам?

– Как что делать? Если ты «быдло», а не господин, то на тебе пахать надо.

Иван побледнел, весь сжался, потом встал, плюнул в кулак и с размаху ударил Александра в лицо. Тот ойкнул, закрылся руками, кровь брызнула на стол. Иван размахнулся вновь, но кума повисла на его руке, и тот как-то сразу затих. Потом сказал:

– А еще грамотный, книжки читаешь. А чего делать, не говоришь. Видимо, напрасно я тратил деньги на твое учение…

Утром гости пришли похмелиться. Выпавший за ночь снег лежал слоем на столах и скамейках. Гости смахнули снег, уселись. Иван принес водку, а Галина двухмесячного зажаренного поросенка. Мужики громко восклицали и радостно лезли целовать хозяйку. Первые стаканы выпили по команде кума, еще раз поздравили Ивана и Галину с сыном. Потом пили, кто сколько мог.

Потом дед, выпустив облако дыма, сказал:

– А вы, «оболтусы», как ни хвалитесь, многие в душе успех ГКЧП желали…

И неизвестно было бы, кто сейчас торжествовал. И если бы янаевцы победили, люди больше бы торжествовали. Вспомним, мужики, как Горбачева вытолкали в спину…

Все притихли, наблюдали за развитием событий, безучастно, безразлично.

Иван не удержался, спросил:

– А кто ж вернет нас к прежней жизни?

Кум ответил, как о давно решенном:

– Коммунисты…

Разговор как-то разом оборвался, и гости вновь взялись за стаканы с водкой. Хозяин поднял стакан, хотел пригласить, всех выпить, но, широко улыбнувшись, крикнул в сторону дороги:

– Эй, Петруха, заезжай!

Петр повернул коня к ограде, и тот, перемахнув ее, остановился перед столами. Мужики одобрительно загудели. Петр спрыгнул, стал здороваться со всеми за руку. Подойдя ко мне, сел рядом:

– Э-э-э, «писарчук», и ты тут. Ну, как дела?

– «Обрыдла» политика, расскажи что-нибудь. Что у тебя, где ты?

– Убрали меня с конюхов. Посылали на телят, а я не пошел. Какие теперь мне телята, коли шестой десяток подходит. Ну, говорит бригадир, если не телята, то и с конюхов уходи. Я и ушел. А вот перед праздником меня назначили объездным в другой бригаде…

Он налил полный стакан водки, пил медленно, со вкусом, потом захрустел огурцом.

– А как дома, – поинтересовался я.

– А что дома, – ответил он, – праздник большой, а водки мало. Что из «Алекса» привезли, тем и обошелся. Вчера весь день один дома гулял, а сегодня увидел нашего торгаша – обматерил. Что ж ты, говорю, сукин сын, машину-то в Барнаул порожняком сгонял? Ну а вечером пришел к сватам, а они с внуком младшим воюют. Кое-как угомонила его бабка, и отнесла в кровать. А внук опять зашумел. Сватья, видимо, умаялась, позвала меня: «Поговори с ним Христа ради». А сама на внука: «Да угомонись ты, вражина этакая, сейчас зайдет волк, отдам тебя ему, пусть съест».

Я заглянул в спальную и зарычал: «Тихо ты, а то съем», – и затряс волчьей шапкой. Тот замер, прижался к бабке и вскоре заснул. Во! Теперь мной, как когда-то милиционером, детей пугать стали.

Мужики, что нас слышали, засмеялись. Я взял в руки Петрухину шапку, она действительно была из волчьей шкуры – роскошная, пышная. Иван погладил ее:

– Красив, зверюга. Помолчал, подумал и добавил:

– Этот заставит себя уважать. Как вспомню его взгляд, так дрожь по спине пройдет, а душа похолодеет. Не приведи, господь, встретиться с таким в степи.

Отпил из стакана, пожевал кусок поросятины, добавил:

– Не до демократии там. Не то, что тут разболтались…

Похмелье перешло в продолжение пьянки, и никто не вспомнил про вчерашнюю драку. Ну и дай бог!

Хищники

Планерка закончилась трудно, со скандалом. Частые затяжные дожди благоприятно отразились на сенокосных угодьях, костер и эспарцет набирали цвет и при слабом ветерке широкими волнами переливались и блестели на солнце изумрудным, темно-зеленым цветом: пешком пройти было трудно, трава стояла по пояс. Все понимали, что в этом году остаться без сена на зиму, мягко, говоря, стыд и позор на всю Европу. Так повторяли все выступающие – и бригадиры, и агроном, и члены правления, и приглашенные, этим начал и кончил председатель Трофимыч, молчал только инженер.

А что он мог сказать на ярые нападки бригадиров, которые рвали его со всех сторон, как только могли, и, как говорится, только клочья летели. Старую технику заменить нечем, а ремонтировать не было запчастей, на демократов надежды никакой, они отвечают на все запросы одинаково, что, мол, спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Ни пожаловаться, ни обратиться стало не к кому. Трофимыч нервничал и не знал, что посоветовать. Потом сказал:

– Вот что, товарищи механики, знайте, что волка ноги кормят, бегайте, ищите, меняйтесь, через три дня косить начнем…

Люди расходились злые, недовольные.

– Ну, что делать будем, старый комиссар? – обратился ко мне Трофимыч, когда мы остались с ним одни. Я знал, что у него ответ и на это был найден, а спрашивал он только затем, чтобы сверить свои мысли с моими.

– Надо бы разрядиться, заодно и сенокосные массивы посмотреть своими глазами и определить, что пустить на сено, что на выпаса отдать, что на витаминку, что частникам… На машине не проехать, придется лошадей подседлать.

Трофимыч хитро посмотрел на меня и только сказал:

– Седлай.

Через полчаса мы были на сенокосных полях. Увидели щедрые сеяные травы, костер выкинул метелку, а эспарцет набирал цвет. Трофимович доставал часто блокнот и делал пометки.

…К полудню мы достигли дальней границы наших полей и решили сделать привал. Лошади вспотели до самых ушей и часто всхрапывали – это перед дождем. Мы спустились к роднику, расседлали и спутали лошадей, примяли траву у родника и стали обедать.

Я вспомнил свое детство: вот тут стояли наши шалаши, в которых мы ночевали, живя все лето на сенозаготовке: вверху стояла совхозная сушилка, куда мы бегали досыта поесть жареной пшеницы и погреть свои босые и мокрые от росы ноги. Из-за этой вершины вылетел коричневый беркут и, изредка взмахивая крыльями, плавно парил над лощиной.

Трофимыч курил, а я наблюдал за беркутом, который сделал уже четвертый круг над нами. Потом беркут остановился совсем, и непонятно, как он мог держаться в воздухе на одном месте, не взмахивая крыльями. Его голова была опущена вниз, он высматривал добычу, оперение крыльев и хвоста изредка нервно вздрагивало, когти то сжимались, то разжимались. Вдруг в какое-то мгновение он резко, камнем полетел вниз, а перед самой травой распустил крылья. Я не мог понять, что происходило в траве. Но в какое-то мгновенье беркут стал тяжело подниматься, часто взмахивая своими крыльями, а в его мощных когтях трепыхался зайчонок. Поднявшись метров на пятьдесят, беркут несколько раз клюнул свою добычу. Заяц затих, а беркут стал опускаться на соседнюю скалу. Тишину нарушило тошнотворное смертельное верещание, оно полоснуло ножом по сердцу, эхом отозвалось в глухих логах. Я наклонился к родничку, набрал пригоршню холодной воды, сполоснул лицо и грудь, попил. Ну почему именно зайчонка-то надо было ловить, а почему не волчонка, не лисенка, не хорька. Вслух проговорил:

– Ну, чем он виноват перед тобою?

Трофимыч, видимо, тоже видел эту сцену и проговорил:

– У сильного всегда бессильный виноват. У хищников и обычаи хищные, – добавил он. Потом я заметил, как показалось стадо телят, следом ехал скотник. Вдруг один теленок задрал хвост и кинулся в заросли. И сколько скотник ни бегал за ним, и сколько ни травил его собаками, так и не мог завернуть забияку. Умаявшись вскоре сам и умаяв коня, собак, скотник вернулся к основному стаду. Когда подсохли лошади и седла, мы продолжили свои путь. По пути стояла пасека, и мы завернули туда. Залаяли собаки пасечника, и послушался голос деда Федора откуда-то с высоты:

– Не подъезжайте близко, оставьте лошадей у тополя.

Он крикнул на собак, и они успокоились. Мы подошли ближе и заметили, что пасечник, грузный, седой старик, высокого роста в белом халате и в сетке на лице, сгребал рой пчел высоко на дереве, и не понять было как это в таком возрасте и при такой солидности работать на самой вершине дерева. Вскоре он спустился на землю с роевней в руке, поздоровался с нами и занес роевню в омшаник до вечера.

– Ну как дела? – спросил Трофимыч. Тот ответил:

– Да что дела, июнь месяц, на пасеке роение. Вот только не знаю, что делать. То ли усиливать эти семьи, то ли размножать, пасеку увеличивать. Старость не радость, с этой трудно справляться. Хозяйство вести – не мошной трясти, работать надо, а пень колотить, абы день проводить – совесть не позволяет. Хотел к вам ехать, чтобы ученика дали…

Они отошли к избушке и сели на крыльцо. Я примостился под кустом калины и стал наблюдать за пчелами. Одни прилетали, другие вылетали и исчезали в воздухе. Вдруг на прилетную доску село огромное светло-коричневое насекомое, покрутилось и, схватив одну пчелу, улетело прочь. Через некоторое время оно появилось вновь и опять унесло очередную пчелу. Я подошел к пасечнику и спросил: кто это? Тот ответил, что это пчелиный волк, и охотится он только на пчел и кормит своих детей только пчелиными головами. Хищная тварь, много вреда приносит. Пчела хоть и кусается больно, но имеет много врагов и вредителей, многие ее побеждают, мед воруют. Богатые много врагов имеют, а с бедного взятки гладки. У бедного потому и друзей много, столько, сколько у богатого врагов.