Егор Анохин – Соловьяне Алтая (страница 8)

Поблагодарив за свежий мед, мы отправились дальше. Солнце свернуло с зенита, но жара не спадала. Спустившись к пруду, мы решили искупаться. Но это удовольствие нам обошлось боком – лошади наши ушли, и мы остались пешими. Поднявшись к дороге, увидели своих лошадей на гриве через два лога. Решили их ловить. Трофимыч пошел низом, а я гривами. Когда подходил к черемуховому кусту, стоящему на косогоре, услышал телячий рев.

С крутой вершины бежал пестрый теленок, которого не мог завернуть в обеденный перерыв скотник. За ним бежал волк и не позволял ему свернуть в сторону.

Я опрометью кинулся к кусту и, взобравшись на ствол, стал наблюдать, что будет. Теленок бежал к моему кусту, надеясь также найти здесь спасение. Я проследил глазами путь до куста и заметил второго волка, лежащего на спине и ударявшего хвостом-палкой по траве.

Теленок бежал большими прыжками. Бежавший за ним волк, гнал его строго на лежащего волка, это я сейчас только догадался. И как только теленок поравнялся с лежащим волком, тот, приподнявшись от земли, вцепился ему в глотку. Подбежавший первый, полоснул клыком по животу. Вскоре от телка остались лишь разбросанные куски тушки. С разных сторон стали слетаться сороки и с опаской растаскивать остатки. Насытившись и облизавшись, волки неспешно пошли под гору к ручью. Минут через пятнадцать я, оглядываясь во все стороны, убежал от куста в противоположную сторону. Догнав Трофимыча, рассказал ему о трагическом телячьем случае. Лошадей мы поймали и пошли пешком до дороги. Вдруг нас стала нагонять подвода. Это был Петр, он ездил за свежей травой для жеребца, стоявшего в конюшне. Он посадил нас к себе в телегу, и мы покатили под уклон, сидя на мягкой скошенной траве. Сбоку дороги стояла отара овец, и рядом с ней верхом на лошади сидел чабан. Петр крикнул:

– Лекарь, здорово были!

Тот приподнял руку и кивнул головой. Когда мы отъехали, я спросил Петра:

– Почему вы Антона Антоновича лекарем прозываете?

Петр стал закуривать, собираясь с мыслями, потом заговорил.

– Третьего года мы с ним работали зиму на телятнике, летом же он работал на кормоцехе, а я разнорабочим. И вот перед уходом телят на летние выпаса, мы вымыли транспортеры и решили обмыть это дело, и прямо тут же в телятнике расположились. А как только принялись за вторую, нас захватил на месте преступлений сельский.

И вот утром следующего дня меня вызывают в Совет, и пред стал качать права, вот так, мол, и так, тебе полагается штраф. Я ему возражать не стал, только спросил, а почему же меня одного вызывали, мы ж вдвоем пили, или тот на кормоцехе работает?

Вот таким дипломатическим путем отделался я от штрафа за пьянку на рабочем месте. Зная грехи начальства, можно избежать ответа за свои, – подытожил Петр.

На крутом спуске он слез с телеги и, взяв лошадь под уздцы, свел на пологий склон. Потом, запрыгнув к нам на траву, продолжал:

– К вечеру вызвал голова и Антона, но про пьянку и про штраф не вел с ним речи, а попросил помочь ему. Дело в том, что у головы оглохла жена на оба уха, а Антон долгое время после войны работал на старых рудниках на заготовке леса для колхоза. Антон был общительный, до баб охочий. Он знал там всех местных жителей, которые, ввиду заброшенности тех мест, не имели ни врачей, ни больниц, а потому занимались самолечением. Знали и заготавливали лечебные травы, а для пущей важности и внушения крестились, плевали через левое плечо и совершали много разных культовых обрядов над этими травами и настоями. Антон, конечно, знал и таких, а поэтому с удовольствием согласился свозить жену головы Серафиму Соломоновну к рудницким знахарям.

Наутро Антон, чуть свет выехал из села на сельском рысаке, взяв предварительно с головы авансом бутылку водки и бутылку самогонки с закуской, ведь ехали не менее как на неделю.

У первого же родника Антон остановил лошадь и сделал привал, выпил бутылку водки, плотно закусил и стал заигрывать с Соломоновной, но та «прынц» держала, на то она и головы жена. Хотя она и не слышала, что говорил Антон, но всяк поймет, коль до любви дойдет. Приметил в пути Антон, что Серафима крутится на ходку, до ветра бы надо, а сказать стесняется, остановки ждет.

Остановился Антон на берегу Ануя, где густо рос бурьян. Солнце над головой стоит, жарит – спасу нет, вспотели и конь, и Антон, и Серафима. Серафима и спрашивает Антона, куда бы до ветра сходить, а тот самогону выпил и кричит ей во всю глотку, вот, мол, конопля растет, иди туда, а я пока искупаюсь. И с разбегу, не раздевшись, «плюхнулся» в реку.

И вдруг над Ануем раздался оглушительный, душераздирающий визг. Антон, стоя по грудь в воде, повернул голову к берегу и увидел как Серафима с поднятым подолом и вытаращенными глазами выбежала из зарослей и завертелась вокруг телеги.

Антон смотрел на оголенное тело Серафимы, покрытое огромными белыми волдырями. Он сначала испугался, а потом, поняв в чем дело, загоготал. Выйдя из воды, он поволок Серафиму за руку в воду. Оказавшись в воде, Серафима затихла и только всхлипывала, не поднимая глаз от воды. Антон упал на песок и хохотал до икоты, а когда немного успокоился, достал бутылку и допил самогон, приговаривая, вот «глухая тетеря», будешь знать, какая такая конопля в горах есть. И тут Антон удивился, что Серафима его слышит. Еще тише он пояснил, что это и есть наркотическая конопля. А Серафима и говорит, что у меня, мол, слух появился от наркотиков. Антон захохотал пуще прежнего, и все кивал головой, что так, мол, и есть, конопля помогла. И невдомек ей было, что это растет сибирская жгучая крапива, с виду так похожая на коноплю, и что от внезапного и сильного крика с Серафимой просто чудо произошло – появился слух.

…За полночь они вернулись домой, Антон так мне и не сказал, почему они так долго добирались до дома.

Вот с тех пор и зовут Антона лекарем.

Встретили и деда Василия Гавриловича. Неотлучно от него бежал кобель Смелый. Много раз выручал он деда и от зверей, и от злых людей.

– Что это вы нарвали, Василий Гаврилович? – спросил его Трофимыч.

– Да вот лекарственная травка, жалуются иногда ослабевшие мужички, так я им и помогаю, благодарят потом. Не всяк до врача пойдет. Да сейчас, говорят, надо еще и деньги платить, а это дело щекотливое, божеское, на вере и совести все стоит.

Дорога шла пологим склоном, и Петр, прикурив, уткнулся в газету. Мы молчали…

– Во, дед, ты у Антипкиных на гулянке спрашивал, куда гуманитарные деньги исчезают. Так вот что пишет американец Стивен: один чиновник из российского министерства не знал, куда деть американские доллары, которые Запад дал России в кредит. И дальше пишет, что из-за таких любителей поживиться за чужой счет в экономику России не попадет ни цента иностранной помощи… «Мне жалко русских, и непонятно, где их гордость», – заканчивает Стивен. Вот так, дедуля…

На душе стало тоскливо, от безысходности и безнадежности щемило сердце. Потом мы долго молчали. Вдруг Петр неожиданно спросил:

– А что, дедуля, ты как знахарь ответь мне, к чему это голова в затылке свербит?

Дед ответил:

– Знать основная твоя забота уже позади.

Петр опять:

– А к чему спереди?

– Значит, забота тебя впереди дожидается, – ответил дед.

– А к чему, если спереди и сзади свербит?

Дед улыбнулся и произнес с растяжкой:

– Значит, пришло время голову мыть…

Трофимыч улыбнулся, и улыбка разбежалась мелкими лучиками по его лицу…

Алкашка

Заседание комиссий по делам несовершеннолетних и борьбы с алкоголизмом закончилось. Люди выходили из здания Совета недовольные, переругивались и возмущенно выговаривали – вот, мол, в такую горячую сенокосную пору отрывают от дела. Разбирайся с алкашкой, с этой непутевой бабенкой, которая пропила и себя, и мужа, и детей своих.

Вскоре вышла на крыльцо и Рита, в слезах, с распущенными волосами. Я знал ее, и мы разговорились…

Сама она была из семьи трезвой и трудолюбивой, но после семи классов уехала Рита в город. Встретила парня, а вскоре и новая семья появилась.

Муж был единственным сыном у родителей и ни в чем не нуждался, не нуждалась и его молодая семья. Можно считать, что четыре зарплаты шли в одни Ритины руки. А когда обзавелись всем, стали появляться лишние деньги. Как пристрастились к питью, не заметили. Сначала Рита брала сама сладкие наливки и слабые вина. Выпивали дома, за столом, а когда покупать вино начал и муж, то веселая жизнь стала втягивать все больше и больше. Появились друзья, такие же любители повеселиться.

«Мои подруги были беднее, имели в доходе одну свою зарплату. Одни ушли в комсомольскую работу, а некоторые посвятили себя учебе – кто в институт, кто в техникум подался. А у нас с мужем все при себе, всего хватает и, казалось, лучшего и желать нечего. Думали, это на всю жизнь… Потом перевели родителей мужа в другой город, а может, они и сами переехали. Сначала мы обрадовались, что квартира за нами и стало в ней просторно, да и полная свобода радовала.

Появилась дочь, забот прибавилось. Через три года сын родился, позже еще один. Отцу радость и забота – он выпивать бросил и все дома с детьми возился, а я все тянулась к стопке.

Вместе с заботами росли и расходы на детей. Мне бы остановиться да бросить эту заразу – а я никак. Сама понимала, что гибну, а остановиться, сил нет. А тут перестройка пошла – нужды больше стало. Муж и бил меня, и денег не давал, сам все покупал для детей. Тогда я стала вещи продавать, менять всякие безделушки на вино.