Егор Анохин – Соловьяне Алтая (страница 4)

Она-то от всего сердца возмутилась, а мы всем классом как грохнули – аж форточка открылась.

Дружный смех раздался и в вагончике. Мокрый сам и на мокром вороном коне подъехал Петр Иванович, поздоровался. Через приоткрытую дверь кто-то крикнул:

– Петро, заходи, «сбреши», что-нибудь.

Петро отозвался:

– Сбрехать-то не грех, да не поверите. Да и некогда мне. Тот же голос спросил:

– А что такое? Торопишься?

А Петр ему:

– Приехал Кудин пьяный, сказал, что застойной водки привезли, дают без талонов. Говорит, можно и под запись, у кого денег нет. Говорит, будто сельская голова такое распоряжение сделал, с такой, мол, целью, чтобы все алкаши на «дурманку» поспивались и повымерли, чтоб с ними не возиться. А кто меру знает, тому это не грозит, он и тут проявит сдержанность. А тем, мол, туда и дорога. От них, говорит, ни дома, ни в поле толку нет.

– А ты что же не собираешься, Петро?

– А я сейчас переоденусь, запрягу в таратайку свежего коня и поеду, – ответил Петр и стал торопливо переодеваться.

Мужики засуетились, зашумели и, громко разговаривая, выскочили из вагончика, побежали к застрявшей машине. Дружно налегли и с третьей попытки вытащили машину из грязи. В другое время обязательно пошли бы за трактором или стали бы ждать посторонней помощи. Часть мужиков уехала, обманутая Петром.

– Ну что же ты наделал? – спросил я Петра. – Стыдно обманывать.

– Они просили «сбрехать», я и «сбрехал».

Немного успокоились и продолжили разговор о том, что коммунистов критикуют, дескать, они довели до плохой жизни народ, а оказывается, нынче стало жить во сто крат хуже. Вот спички при коммунистах стоили одну копейку, а теперь два рубля. Стало быть, цена поднялась в двести раз, а заработок при демократах поднялся лишь в одиннадцать раз. Значит, в сто восемьдесят девять раз надули наши «дорогие» демократы. Так или не так? Так. По всем позициям. От этой бешеной скачки цен страдают все рабочие и на заводе, и на селе.

Мордохрюкин, выкинув окурок самокрутки в щель приоткрытой двери, проговорил:

– Черт 6ы вас побрал: по радио, в газетах об одном и том же, и вот еще тут… Да бросьте вы про политику, уж лучше бы кто-нибудь про секс рассказал.

Его поддержал приятель Соскин:

И то верно. Может, знает кто, кто такие цветные?

Мордохрюкин переспросил:

– Цветные?

Тот пояснил:

– Есть, говорят, желтые, зеленые и голубые. Есть, какие-то транссексуалы. Ну, никакого понятия у нас нет. Люди знают все, а тут, в этой дыре, одно бескультурье да безлюдье…

Дмитриев отозвался:

– Да, есть всякие. «Молодежь Алтая» о них часто пишет. А вот в нашей дыре только люди-то и остались.

Мордохрюкин в сердцах бросил:

– Меня тошнит от твоей святости. Лучше бы я с ребятами уехал. Может, поверили бы еще раз и в долг продали водочки.

Все немного притихли, а Петро обратился к Дмитриеву, переводя разговор на другую тему:

– Ты часто в конторе да в Совете бываешь. Может, слышал, как дальше жить будем? Все писали, что решили всякие земельные реформы приостановить на время уборки хлебов. Чтоб мужика, мол, не тревожить, чтоб он хлебушко убрал да сдал его государству. А потом его и обмануть легче. Вроде бы мужик опять на поезд опоздал – виновных как будто и нету. А на нет и суда нет.

Дмитриев одобрительно покачал головой, добавил:

– Правильно ты говоришь, Петр Иванович. Сейчас будут ваучеры выдавать…

Петр перебил: ,

– Политика вместе с правительством вычурная, и слово вычурное придумали, без бутылки не разберешь и на трезвую голову язык сломаешь. Ну, вычуры так вычуры. А дальше что?

– Это приватизационные чеки для обмена их на акции государственного производства. Мы, получив чек, как бы получаем пай, который составляет пока 35 процентов государственного имущества. А потом еще дадут, если дело пойдет, и в частных руках производство наладят лучше, чем в государственном секторе.

Петро не унимался:

– А могу я свой чек в колхоз вложить? Вот, допустим, в свою конеферму или в молочную ферму, чтобы дояркам труд облегчить?

– Правильно ты говоришь, Петро. Но пишут и говорят умные люди, те, что в курсе, что мы, сельчане, свои чеки ни в колхоз, ни в государственные организации районного значения вложить не можем, а только в городские заводы и фабрики.

Петр перебил:

– А мы что, рыжие? Они что, «рехнулись»? Мы будем вкладывать свой пай в какой-нибудь пив. – или винзавод, или в химкомбинат, а колхоз пусть хиреет и разваливается? Мы же только колхозом-то и живем, нам нужно свое село, свой колхоз крепить. Ну что ты будешь делать, опять эта экономическая диктатура. И куда ж крестьянину податься?

Дмитриев, явно согласившись с Петром, не унимался:

– Готовится новое решение о переходе колхозов в госхозы. Вроде совхозов.

Теперь не выдержал Мордохрюкин:

– Издергали крестьян! А в совхоз я больше не желаю – я там был. В колхозе лучше, мы тут хоть какую-то демократию соблюдаем. На собрании я хоть душу отведу, покричу на начальство. А если оно сильно мне насолит, могу и бучу поднять, дружков подговорить и совсем сместить. В совхозе же – дудки, там любого спеца, как и директора, назначают свыше. Привезут, покажут и скажут: прошу, мол, любить и жаловать. Будьте добры, слушайтесь и подчиняйтесь. И вся недолга. Я из-за этого и ушел из совхоза. Тут я считаюсь хозяином, а там я только рабочий.

Петр, не обращая внимания на Мордохрюкина, спросил Дмитриева:

– Ну, так и что про госхоз?

Тот продолжил:

– Это мое мнение, я считаю: сверху пока молчат, что и как, чтоб хлебороба не тревожить, чтоб потом врасплох быстренько дело провернуть. Думаю, чтобы чеки пошли в сельское хозяйство, коллективное хозяйство нужно превратить в госхозы и таким образом дать возможность вложить чеки в государственное сельскохозяйственное производство.

Петр перебил:

– Не-е-е. Тут что-то не так. Тут какая-то хитрющая собака зарыта. Ждите мужики, подсунут нам свинью этим решением. Лишат нас демократии. Схватят нас за «жвалы» и пикнуть не дадут. Сделают из нас, колхозников, наемных рабочих, поставят надзирателя, и он будет решать судьбу каждого. Чуть что не так или с похмелья явился, тебя без всякого товарищеского суда и без коллективного собрания за ушко да на солнышко. Тут думать надо.

– Опоздали думать-то, – не унимался Дмитриев, – раньше бы надо. То хозяйство, которое в долгу перед государством, заберут за долги. А кто без долгов, того начнут душить налогами да повышением цен на горючее, на свет и прочее. А в госхозах оставят по-прежнему, вот и побежишь сам туда. Да только принимать будут по усмотрению того же приказчика. И станешь ты, Мордохрюкин, «канючить» его, чтоб принял на работу, в то время как сейчас бригадир долго танцует вокруг тебя, пока ты нагуляешься да накуражишься над ним, как привередливый мужик перед своей бабой и лишь тогда соизволишь пойти себе же кусок зарабатывать. У нас сейчас работа ищет рабочих, а сделают, что рабочие будут искать работу. Да не всякую найдешь, рад будешь той, что дадут. А то и совсем без нее останешься.

Петр поддержал:

– Вот из-за таких, как мы с тобой, Мордохрюкин, и перестройку затеяли. Если бы мы работали от зари до зари и без прогулов, то и ничего бы перестраивать не потребовалось.

В дверь заглянула доярка Екатерина, хотела крикнуть что-то, но, услышав серьезный разговор, спросила, правда ли цены правление повысило за услуги?

Дмитриев огрызнулся, недовольный, что их прервали:

– Пусть об этом правленец Соломон расскажет.

Тот согласно кивнул головой:

– В связи с повышением зарплаты повысили во столько же раз и плату за услуги. Но для колхозников снизили наполовину – готовится решение о приватизации колхозного жилья, согласно Указу Ельцина, по весьма символической цене.

– Это как так? – удивилась Екатерина.

– Вот дом твоего шефа стоит чуть больше трех тысяч. Это же цена кооперативных туфель.

Пасленкин вставил с горечью:

– Я на комбайне хлеб валял, а вечером на нем косил сено себе, так мне поставили в счет по триста двадцать рублей за час. Выходит, что у меня штрафом как бы дом отобрали. Или как?

Ему ответил Петро:

– Кроме того, нужно посчитать, сколько в эти дома мы вложили своих денег. Тут не по три тысячи, а гораздо больше будет. Обнаглели, в готовые дома «позалезали», да еще, чтобы даром хапнуть… Совести нет, никакой. Где же тут справедливость?

Дмитриев спросил молчавшего скотника по прозвищу Сатана, как бы он поступил? Тот, нехотя ответил:

– У меня совесть есть, мне чужого не надо. Я сам себе строил, аж гузка вылезла. Зато спокоен – никто в глаз не «шурнет», в душу не плюнет. Я думаю, надо бы эти дома на аукцион выставить. Там народ и оценит стоимость домов по справедливости. А втихомолку ежели пустят это дело, наживутся хапуги, и правление быстро авторитет и уважение людей потеряют. Дмитриев, не унимаясь, спросил тракториста Ивана Семеновича:

– Чего молчишь? Скажи, какое у тебя состояние души.