Егор Анохин – Соловьяне Алтая (страница 3)

За кого, мол, выходишь, спрашивают ее.

– Да вон, на дороге стоит, стесняется заходить, – указывает рукой на Алексея.

Выписали ей три бутылки, она поблагодарила, вышла. Алексея за руку – и в магазин. После работы, тут же, в телятнике, выпили вино.

Петр замолчал, потом добавил:

– Старательная телятница привесов хороших добивается, телята у нее веселые. Только с выпивкой вот неприятности. Как говорят: грустно и смешно.

Что тут добавить? Действительно: грустно и смешно. Такая «нынче» жизнь пошла…

Почему?

– Мужики, а кто мне скажет, почему внуков жальче, чем детей? – спросил дядя Семен, подходя к нам на автобусную остановку, ведя велосипед. Велосипед блестел никелированными ободами и спицами.

Кто-то сзади меня нехотя ответил:

– А черт его знает. Его поддержал другой, потом третий.

– Так уж, видно, повелось.

– Богом, видно, дадено.

– Каким, к хрену, Богом? Просто дети довели тебя до ручки своими проблемами да безобразиями. Да вечное их безденежье доводит тебя до инфаркта, да семейные их неурядицы как серпом…

– Маленькими были – их было жалко, а выросли – дай им безобразничать самостоятельно. – Соседка-старушка, опершись костылем, горестно вздохнула, – я свою единственную дочь так жалела, так ласкала, что, думала, радости моей конца не будет. А как она выросла, да «женихаться» стала, то и на три буквы частенько стала посылать. Эх, «горе-горькое», уж лучше бы я аборт сделала.

– Но, но, но, бабуся, одинокая бы ты давно заплесневела. А то дочь твоя нет-нет, да и освежит тебя. Вот так-то, Христинья «батьковна».

– Да я ж про внуков говорю, а не о детях, товарищи, – вступил вновь в разговор дядя Семен. – Никогда б я не пошел на такой разор детям, а вот внуку велосипед купил, всю фронтовую пенсию отдал.

Петруха, заслонившись спиной от шаловливого летнего ветерка, скручивал самокрутку из газетной дольки и рублёного зеленоватого табака, сдобренного сухими цветами донника. Потом, склеив слюной «цигарку», прикурил и, помахав рукой с горящей спичкой и потушив, подсунул спичку в коробку с тыльной стороны:

– После того неприятного осадка на сердце, который оставляют наши дети, внуки кажутся нам ангелочками. Они нуждаются в нас, и мы рады оказать им всяческую помощь, только чтобы они были рады. А от их радости и вам приятно.

Тут отозвалась Валентина Гаврилова:

– Маленьких ублажаешь, чтобы не кричали, а больших ублажаешь, чтобы не «серчали».

Она вздохнула, по привычке провела пальцем по глазам, но замолчала и стала слушать. А Петр продолжал:

– А вырастет, дядя Семен, твой внук и поймет, что тебя доить можно, как дойную корову, то он это делать будет не хуже детей.

Только и радости, пока они не подросли. Маленькие детки – маленькие бедки.

Сидевший с Петром его напарник Коля Кудрявых с маленькими глазками и большими густыми белыми поросячьими бровями и ресницами, попросил:

– Расскажи про младшего внука, а, Петь.

Широкая улыбка осветила его рябое скуластое лицо, искорки забегали в его щелках глаз.

Я тоже попросил:

– Расскажи, пожалуйста, Петро.

– Приезжаю я как-то, раз с заимки на третий день домой. Внук – ко мне, я рад, разговариваем о своих делах. Смотрю его дневник, а там красными чернилами записано: «За пропуск занятий в течение двух дней просим родителей прибыть в школу». И подпись. Я толкую внуку: надо бы отцу с матерью показать, а не мне, ошибся, мол, адресом. А тот свое: те бить будут, а, ты, не-е-е.

Спасибо за доверие, говорю, и не стал расспрашивать, что и как; договорились наутро вместе в школу идти.

Все, кто был на автобусной остановке, замолкли, слушали.

– Второй этот внук у меня, чай, дипломатом будет. Из любого положения выкрутится. Чертенок из бурого болота. Без мыла в … залезет. Что захочет – выпросит. Из любого положения выкрутится и перед любым оправдается. Утром пошли, значит, мы в школу. Почувствовав интересное, ватага парней сопроводила нас до директорского кабинета и осталась у двери, а мы вошли. За столом сидели директор и классная моего внука, Алевтина Малофеевна. Ну, просто какое-то издевательство, а не имя, сама такая въедливая, так и просится на конфликт. Ну, да Бог с ней. Требуют от внука, чтобы объяснил он свои прогулы, а тот жмется, молчит, стесняется. Я ему так и так: мужик же ты, не трусь, чистосердечно признайся во всем. Сумел, говорю, натворить, умей и ответ держать. А он тихо так: «Я не знаю, что и говорить, пусть спрашивают». Алевтина Малофеевна тут как тут: «Вот поясни нам, пожалуйста, почему не был позавчера на занятиях?»

Внук вздохнул и заговорил еле слышно:

«Пошел я утром в школу, и против Гришки Ведерникова у меня схватило живот. И от дома далеко, а до школы еще дальше, ну я и повернул домой бегом. Но не стерпел… Пока приводил себя в порядок, штаны помыл да сушил их, тут и ребятишки пришли уже из школы».

«А что же ты вторые-то не надел да не пришел? Было бы опоздание, а не пропуск».

«Двое штанов в наше время – роскошь. Это вам не в застойное время по несколько штанов иметь. Мать сказала, что меня легче прибить, чем прокормить. Она боится в магазин ходить, там, говорит, цены бешеные».

«А почему ж ты во второй день не был? Что, у тебя опять понос или штаны не высохли?» – настоятельно спрашивает классная. Директор покраснел, голову опустил к столу, молчит. Внук отвечает чуть погромче. Показалось, что настойчивость классной придала смелости внуку.

«Утром я собрался в школу – все, как надо, чувствовал себя хорошо. А только, когда проходил мимо вашего дома, увидел, что на веревке сушатся ваши штаны. Я и подумал, что и с вами получилась авария, и у вас тоже одни штаны, а, значит, вы дома и занятий не будет. Я и вернулся».

За дверями раздался дружный ребячий смех. Директор, зажав рот ладонью, смеялся внутрь себя. Посмеялся и я.

– Ну вот, дорогие товарищи, скажите вы мне, как же не любить такого внука? – спросил Петро.

Подошел автобус, мы сели в него, и до самого дома то в одном, то в другом конце салона слышался то сдержанный одинокий смех, то короткая реплика. Дядя Семен, что сидел рядом со мной, иногда помахивал головой и нежно, и тепло улыбался. Изредка приговаривая слова из песни: «Эх, вы, бабы, эх, вы, бабы! Но не то, что мужики».

Непогода

После нескольких недель то коротких, то затяжных дождей наступили сентябрьские утренние холода, а с ними и сухие дни. Наскучившие по работе мужики воспрянули духом и дружно собрались у своей техники. Тут же находилось и начальство. Специалисты с бригадиром и звеньевыми ходили по полю, переворачивали хлебные валки и ряды сена, советовались. К двенадцати часам сено на малом Ковалевом логу подсохло, и его стали грести.

Через два часа сметали первый стог сена. Уборочный механизм был запущен, и начальство, чтобы не мельтешить на глазах у рабочих, уехало, а немного погодя уехал и бригадир – за поварами. Люди сосредоточились на работе, и никто не смотрел на небо, а там, будто кто занавес закрыл – выползала темная зловещая туча. Кто-то, наконец, заметил ее, и у всех внутри словно что-то опустилось. Снова навалились тоска и жуть. Казалось, от безысходности некуда было деться.

Подъехала повариха, и, перед приглашением к столу, объявила, что в связи с повышением цен на энергоносители обед теперь вместо пятерки обойдется в пятнадцать рублей. Угнетенные непогодой мужики обозлились, послали повариху на три большие буквы: свое, дескать, едим, и с нас же берут дороже. Дескать, ни одна нация себя ущемлять не станет, кроме русака. Кто-то крикнул со злостью:

– Партии нету, заступиться некому. Теперь бы парторг давно позвонил в райком, пожаловался, а сейчас некому звонить. И никто не позвонит – рынок.

Другой отозвался:

– То ли еще будет…

Застучал дождь по кабинам, по траве, по деревьям и больше всего – по напряженным нервам мужиков. Решили возвращаться не горами, а низом, по за речкой, потому что со скользкой дороги можно улететь в пропасть. Поминай тогда, как звали, и виноватого не найдешь.

Спустились логом на «Нижний» заимок, но против летней дойки машина провалилась по самые ступицы, и вытащить ее не было возможности. Мужики соскочили на землю и прошли в животноводческую избушку. Скотники сидели тут же, усевшись вокруг гудящей металлической печки, сушили одежду, обувь и белье. Механизаторы поздоровались, присели рядом с хозяевами. Кто стал курить, кто проклинал плохую погоду, кто крыл свою крестьянскую судьбу, завидуя судьбе заводских рабочих, для которых все нипочем – ни дождь, ни ветер, ни мороз.

…Я сидел на лавочке под карнизом, так как не переносил табачного дыма, который в вагончике висел коромыслом. Иногда до меня доносился дружный хохот мужиков. Видимо, перестали проклинать свою судьбу и теперь рассказывали анекдоты и всякие забавные истории из своей жизни. Я прислушался. Кажется, рассказывал ветфельдшер Гребенщиков:

– У нас в училище преподаватель как-то на уроке по осеменению животных предупредил: знайте, молодые люди, сильно не увлекайтесь любовью, а то ведь мужик за один акт тратит энергии столько, что ее хватило бы на разгрузку одного вагона угля. Тут как крикнет моя соседка:

– Не правильна, товарищ преподаватель, ваша теория. Не может мой Ванька за ночь четыре вагона угля разгрузить.