Эдвин Хилл – На Диком Западе. Том 3 (страница 72)

Наиболее блестящей звездой была звезда Линкольна. Другие государственные деятели шли ощупью в путаной обстановке событий, но скромный дровосек зоркими глазами провидел будущие судьбы страны; он завоевал симпатию и доверие народа и был избран президентом в 1861 году.

Подобно Линкольну, и Том Марш был выброшен из Спрингфильда потоком событий. Как опытный подрядчик и строитель, он быстро выдвинулся, и с началом гражданской войны перед ним открылись огромные возможности для приложения его опыта. Северная армия нуждалась в продовольствии и одежде. Громадные запасы должны были быть заготовлены и распределены на фронте. Но людей, подготовленных к такой кипучей и ответственной работе, не было. В начале войны Марш посетил Линкольна в Белом Доме и подробно обсудил с ним этот вопрос.

— Том, — сказал Линкольн, — у нас много прекрасных людей на фронте, но — это между нами — тыл полон патентованных мошенников и негодяев. Союз нуждается в честных людях. Я хотел бы, чтобы вы взяли на себя дело снабжения армии ветчиной и бобами. Бели вы хотите, чтобы я дал вам погоны с двумя полосками, я завтра же произведу вас в полковники.

— Нет, — отвечал Марш, — чинами я не интересуюсь, но я ищу возможность честно поработать для блага страны.

— Прекрасно! Вы получите эту возможность, — сказал Линкольн. — Сегодня же ночью я напишу Стентону и заставлю его сделать для меня все необходимое немедленно. Вы — я уверен — получите достаточно контрактов, чтобы работать, по крайней мере, в течение года.

Может быть, Том, вы сможете взять на себя и снабжение отряда Мак Клиллена, который завтра отправляется к Ричмонду?

— Я сделаю все, что в моих силах, Эйб. Но прежде чем я возьмусь за дело, я должен устроить мою Мэри, чтобы она могла жить в подходящей обстановке. Она у меня сейчас в школе в Нью-Йорке. Я поместил ее туда в прошлом году. Кстати, она наказывала мне непременно передать вам, что помнит вас и хранит медаль, которую вы ей подарили в тот день, когда отец и сын Брендоны выехали на Запад.

— Спасибо за память, Том, — сказал Линкольн. — А сколько ей лет? Я думаю, уже около шестнадцати? Молодая леди! Когда вы опять будете в Вашингтоне, возьмите ее с собой — я хочу посмотреть на нее. А что сталось с Брендоном и его сыном? Имеете вы о них какие-нибудь сведения?

— Никаких. Я писал моим знакомым в Калифорнию, просил поискать их следы, но из этого ничего не вышло. Они исчезли с горизонта. Запад слишком далек от нас, и даже эта ужасная война, кажется, мало интересует его.

— Я знаю, — сказал президент задумчиво… — Кажется, наступило время соединить восток и запад. Железная дорога должна быть построена, Том! Та самая дорога, о которой так страстно мечтал чудак Брендон. Между делом я урываю время и для переговоров относительно проекта этой дороги. Мистер Хантингтон из Сан-Франциско несколько раз был у меня по этому вопросу, и я столковался уже с Дюрантом из Нью-Йорка. Скажу вам по секрету, что законодательный акт о постройке Тихоокеанской железной дороги уже готов и будет внесен в конгресс в начале будущего года. Люди, с которыми я говорил об этом проекте, с энтузиазмом приветствуют мое решение. Мы должны построить эту дорогу, чтобы удержать в Союзе Калифорнию и Штаты на берегу Тихого океана. Это единственный путь, который может связать нас с Западом.

— Я теперь понимаю, что это надо сделать, — сказал Марш, — но стоимость… Ведь это чертовски дорого!

— Да, но мы встретим эти затруднения без страха, — спокойно ответил Линкольн. — Когда нужно сделать что-нибудь для счастья и безопасности страны, денег не надо считать, Том, и трудностей существовать не должно. Дорога будет построена. Я хочу, чтобы вы это знали, потому что вам придется приложить руки к этой постройке. Для этой работы понадобятся честные люди, дорога должна быть построена честными путями, Том.

Прошел год со времени этого разговора, год тяжелой, неустанной работы для Марша. Дело у него было хорошо поставлено, и скоро он завоевал себе репутацию честного и умелого организатора. Даже требовательный Стентон принимал Марша в Военном департаменте с дружеской улыбкой и горячими рукопожатиями.

В Нью-Йорке Марш купил для себя и Мэри дом на южной стороне Одиннадцатой улицы, к югу от Шестой авеню, возле красивого Вашингтонского сквера. В этом тихом квартале, под тенью старых деревьев, он чувствовал себя очень уютно и всем сердцем отдавался работе, счастливый присутствием любимой дочери.

Марш сожалел, что работа не дает ему возможности посвящать больше времени дочери, красота которой расцветала с каждым днем, что было заметно даже привычному отцовскому глазу. В семнадцать лет Мэри была так хороша, что нельзя было не заглядеться на нее.

Мэри обладала характером, который иногда вспыхивал как молния. Особенно часто это случалось, когда надменные и гордые девушки в школе позволяли себе подсмеиваться над ней, как над выскочкой из диких лесов. В таких случаях она отвечала такими остроумными ударами, что причиняла боль своим мучителям. Своей смелостью, независимостью, готовностью всегда самостоятельно выполнить ту или иную задачу она вскоре доказала, что она вовсе не пустая болтушка, и тогда окружающая ее школьная атмосфера изменилась: враждебность и надменность уступили место теплым дружеским чувствам.

Неудивительно, что молодые люди вились около нее как рой пчел, и среди них были дети фамилий столь же старых, как остров Манхэттэн[34]. На серебряном подносе в приемной красивого трехэтажного дома на Одиннадцатой авеню, выходящего окнами на чистенькие лужайки, можно было видеть визитные карточки потомков Стивезантов, Ван Ренсэллеров, Бикменов, Ван Кортлендов.

Здесь появлялась также карточка некоего Питера Джесона, фамилия которого играла когда-то видную роль в истории Старого Нью-Йорка. Молодого Джесона познакомила с Мэри ее лучшая подруга Сюзанна Делансей.

— Очаровательная, но дикая, — говорила Сюзанна Джесону. — Попробуйте-ка ее приручить!

После первой же встречи с Мэри Джесон сделался ее страстным и постоянным поклонником. Где бы она ни показалась, Джесон оказывался там. Со временем совершенно оттеснил от нее своих соперников.

Прошел год, и Мэри с тревогой поняла, что Джесон всерьез ею заинтересовался. Он ей нравился и временами даже очаровывал ее. Он был очень воспитан, деликатен и ловок, умел оказывать красивым девушкам тысячу маленьких услуг. Мало-помалу Мэри почувствовала себя в некоторой зависимости от него за оказываемые ей услуги, которые так нравятся девушкам.

Приближалось лето второго года войны. Марш часто выезжал в Вашингтон на совещания с президентом. Его голова всецело была занята проектом трансконтинентальной железной дороги. С этим проектом он познакомил и дочь.

— Законопроект о железной дороге уже внесен в конгресс. В июне он будет зачитан, — говорил Марш. — Я уверен, что он пройдет и президент подпишет его. Правда, многие не верят в это; они считают, что каждый доллар, каждая унция энергии должны быть сейчас использованы для войны, а строительство железной дороги должно быть отложено до ее окончания. Но этот вопрос решится через несколько дней. К этому времени я должен быть в Вашингтоне.

Мэри не скрыла от Джесона разговора с отцом о железной дороге. К ее удивлению он очень этим заинтересовался.

— Вы знаете, Мэри, — говорил он, — я ведь гражданский инженер, хотя, сознаюсь, очень мало использовал свою профессию. Я был очень ленив, но теперь, когда железная дорога начнет строиться — это был бы удивительно подходящий для меня случай поработать. Так как ваш отец очень заинтересован в этом деле, оно становится для меня все более и более привлекательным. А потом, если он возьмет работу на заводе, — это значит, что и вы поедете с ним?

— Ну, конечно, Питер, — сказала Мэри. — Я представить себе не могу жизни без отца! Он уверен, что дорога будет строиться и что она многих обогатит!

— В таком случае я вижу, что и мне нужно взяться за работу, — засмеялся Джесон, — ведь и я не могу обойтись без вас.

Во время этого разговора они сидели в гостиной дома Марша. Джесон встал, подошел к большому французскому окну и несколько минут смотрел на темные деревья. Затем он повернулся, медленно подошел к креслу, на котором сидела Мэри, и, наклонясь к ней, сказал:

— Мэри, я не хотел высказываться так скоро… Но я должен сделать это… Я люблю вас. Скажите: значу я что-нибудь для вас? Согласны вы выйти за меня замуж?

— Питер, — отвечала Мэри твердо, но с некоторой дрожью в голосе, — я не хочу хитрить, говоря, что ваше предложение меня удивляет. Я знаю: вы, кажется, любите меня.

— Кажется?

Но Мэри продолжала:

— Я не знаю, действительно ли это то чувство, которое принято называть любовью. Но вы мне нравитесь, Питер, мне всегда недостает вас, когда вас нет рядом.

— Мэри, — воскликнул он, — так вы любите меня? Он хотел привлечь ее к себе, но она отстранила его.

— Нет, нет еще, — мягко сказала она, — есть кое-что, касающееся вас, о чем я слышала… Это меня беспокоит. У вас, кажется, нет цели жизни. Вы игрок или что-то вроде этого, как говорят. Вы, кажется, много пьете. Я говорю с вами откровенно. Но я должна сказать. Я не синий чулок, Питер, но эти истории… Вы иногда кажетесь мне очень грубым.