Эдвард Резерфорд – Нью-Йорк (страница 145)

Чарли прозорливо объяснил отцовскую снисходительность к его литературным амбициям двояким расчетом. Во-первых, Уильям счел, что умнее будет дружески присматривать за сыном, нежели ссориться. Во-вторых, в семье теперь было столько денег, что увлечение Чарли все равно не имело значения.

И Чарли был счастлив. Он любил Виллидж с его домашней атмосферой, театрами, писателями и художниками. Он принимал от отца скромное жалованье и никогда не просил большего. Если мать хотела, он появлялся дома на светских приемах и очаровывал гостей, которые считали его остроумным весельчаком. Они приходили в восторг оттого, что он писал песни для издателей музыки на Тин-Пэн-Элли, и обещали прийти на его пьесу, когда она будет закончена. «Какая захватывающая жизнь у современной молодежи!» – говорили они.

Так он сошелся с Пичез. Его родители не были с ней знакомы, и мать осторожно изучала ее.

– Какое прелестное кольцо у вас, милочка, – сказала она наконец.

Пичез была в коротком платье и симпатичном манто с отделанным мехом воротником-шалькой, которое она расстегнула, когда села. Коротко подстриженные волосы скрывались под шляпкой-колоколом. На губах темно-красная помада. Пока официант ходил за напитками, она извлекла мундштук, вставила сигарету, глубоко затянулась и вежливо выдохнула дым поверх головы Роуз. Кольцо было изящным маленьким произведением искусства с парой гранатов в филигранной оправе из белого золота. Гранаты были в тон ее помады.

– Друг сделал, – сказала она. – Он высший класс.

Роуз не любила эмансипе. Она считала, что стрижка делает их похожими на юношей, а платья слишком коротки. Перед войной наряды а-ля девушки Гибсона, элегантные блузки и юбки изготовления таких фабрик, как «Трайангл», стали первыми ласточками нарождавшихся женских свобод. А с окончанием войны свобода приобрела реальные очертания: женщины получили право голосовать. Но для Роуз свобода означала ответственность, тогда как эмансипе считали себя вправе раскрепоститься и в вопросах морали. Они курили и танцевали чарльстон; многие, несомненно, предавались свободной любви. И они были всюду, куда ни глянь.

Ее не удивило то, что Чарли связался с эмансипе, но это стало очередным разочарованием.

– Откуда вы приехали? – спросила она у девушки. Простенький вопрос.

– Из Лондона. – Пичез, казалось, одолела смертельная скука. Чарльз почему-то находил это очень забавным. – А еще из Парижа. Потом из Вашингтона.

– Вам понравился Вашингтон? – холодно осведомилась Роуз.

– Тоска.

– А где вы познакомились с Чарли?

– В спикизи-баре. Он был в полуотрубе.

– Я был в стельку, – оскалился Чарли.

– Но я поняла, что он не козел, – любезно добавила Пичез.

– Я просто липучка для мух, – сказал Чарли.

– Вот и виси.

До чего же ненавидела Роуз этот молодежный жаргон! Все это, конечно, она уже слышала раньше. Они воображали, будто очень умные. Кроме того, ей пришло в голову, что Пичез, скорее всего, не бывала ни в Лондоне, ни в Париже, ни даже в Вашингтоне, а просто дала по-своему понять, что не желает отвечать на вопросы, которые ей не нравятся.

– Вы работаете в городе? – спросила Роуз.

– В музыкальном бизнесе.

Тут вмешался Уильям Мастер. Он любил бродвейские мюзиклы. Всего неделю назад побывал на премьере «Кокосовых орешков» Кауфмана с братьями Маркс в главных ролях. Он спросил у Пичез, видела ли она этот спектакль, и удостоился улыбки.

– Хороший, – признала она.

– Думаете, продержится?

– Да. А потом гастроли. У братьев Гершвин в этом месяце тоже премьера.

– Знаю. «Цыпочки». У нас есть места. Не хотите с Чарли присоединиться?

Это вызвало новую улыбку.

– Мы пойдем, – сказал Чарли и обратился к Пичез: – В прошлом году отец был на «Голубой рапсодии» и сказал, что лучше музыки не слыхивал.

– Здорово. – Она повернулась к Уильяму. – Выпью-ка я чуток.

– Любите выпить? – подала голос Роуз.

– Постоянно ходит с бухлом, – весело произнес Чарли.

Роуз глянула на крохотную сумочку Пичез. В ней поместятся только помада и пудреница. Пичез прыснула.

– Не там, – сказала она, встала и задрала короткий подол. Посередине бедра шла подвязка, а выше из-за чулка торчала серебряная фляжка. – Вот где!

Роуз уставилась на нее. Она заметила, что ее муж тоже глазеет и вовсе не осуждает.

– Что тут скажешь, милочка, я рада, что она под рукой.

Своими истинными чувствами Роуз поделилась только на обратном пути и твердо сказала Уильяму:

– Пора бы тебе занять Чарли каким-нибудь делом.

В начале июня следующего года Сальваторе взял Анджело на Кони-Айленд. Любой, кто бывал там полвека назад и видел только прибрежную деревушку, пришел бы в удивление от современности. Первой шла карусель, за ней – американские горки, дальше – варьете и парк развлечений. К концу XIX века число посетителей достигало за лето сотни тысяч человек. Теперь до Кони-Айленда можно было добраться подземкой.

День стоял теплый. Анджело пришел в восторг. Они проследовали по дощатому настилу мимо отеля «Брайтон-Бич» и дальше, по бульвару Ориентал. Угостились сливочным мороженым с фруктами и сиропом. Сальваторе всячески подстрекал Анджело присмотреться к хорошеньким купальщицам.

Они стояли возле залитого огнями луна-парка, когда он заметил двух молодых женщин. Они смахивали на итальянок, но кто их поймет. Одна была, на его взгляд, высоковата, зато вторая привлекла внимание. Судя по легкому загару на лице, она могла приехать с фермы. На ней было хлопчатобумажное платье. Груди небольшие, но налитые, и ноги, чуть полноватые, хороши. Ему такие нравились. Каштановые волосы собраны в узел, добрые глаза.

Сальваторе с Анджело приблизились небрежной походочкой и остановились, как бы решая, куда податься. Девушка взглянула на него и улыбнулась, но без кокетства. Затем снова повернулась к своей спутнице.

– Ну, раз не хочешь на горки, то, может быть, сюда зайдем? – спросила она по-итальянски.

Сальваторе улыбнулся и обратился к ней на родном языке.

– Мой братец боится горок, – соврал он.

– Моя кузина тоже.

– А давайте вчетвером! Может, это придаст им храбрости.

Девушка стрельнула глазами, сочла его человеком приличным и повернулась к кузине, которая пожала плечами.

– Andiamo![67] – сказала она. – Меня зовут Тереза.

– Сальваторе. Вы итальянка?

– Почти, – рассмеялась она. – Албанка. Из Инвуда.

Сальваторе на миг удивился. В Инвуде, что на севере Манхэттена, жили в основном евреи и ирландцы. Но потом он вспомнил. Здесь, на Лонг-Айленде, существовал еще один Инвуд – на восточной стороне бухты Джамейка. Он знал, что албанцев веками гнали с родной земли. В Южной Италии были целые поселения, где говорили на тосканском диалекте – разновидности албанского. А здесь, в Инвуде на Лонг-Айленде, образовалась крупная итало-албанская община.

Итак, Тереза с Сальваторе и ее кузина с Анджело отправились на американские горки. Они прокатились на электромобилях, сходили на небольшой ипподром, вернулись, перекусили хот-догами в закусочной «У Натана» и заглянули в танцзал.

В конце дня Сальваторе предложил Терезе увидеться снова, и та сказала, что собирается приехать в город в следующее воскресенье с другой кузиной. Они договорились встретиться в ресторане дяди Луиджи, съесть замороженный десерт и прогуляться по городу.

– Ты приводи кузину, а я захвачу Анджело, – сказал Сальваторе.

Ему показалось, что она слегка раздосадована из-за большой компании. Он порадовался этому, но не хотел спешить, намереваясь действовать благопристойно и постепенно.

Тереза понравилась дяде Луиджи. Он счел ее симпатичной и здравомыслящей. Албанки, сказал он, почти настолько же хороши, как итальянки. Терезе он, похоже, тоже пришелся по душе. После десерта она выразила желание прогуляться по Центральному парку, а потом пройтись по магазинам. Сальваторе быстро понял, что, хотя Тереза любила близких, которые все жили на Лонг-Айленде, ей доставляли величайшее удовольствие поездки в город.

Спустя две недели он встретился с ней на Кони-Айлендском ипподроме. Тереза пришла с юным кузеном, но Сальваторе был один. Скачки понравились всем, и по дороге к подземке она дружески взяла его под руку. Кузен ненадолго отлучился, и Сальваторе поцеловал ее в щеку. Тереза рассмеялась, но вроде не рассердилась. Она сказала, что через пару дней снова наведается в город, и они условились о свидании.

На сей раз с ним находился Анджело, которому было велено остаться, если Тереза придет с кузиной, но тихо смыться, если она будет одна. Анджело ничуть не возражал. К немалому огорчению Сальваторе, Терезу сопровождали. Но они пошли на танцы, славно провели время и договорились повторить еще через две недели.

За это время Сальваторе тщательно обдумал свои действия. Он не проникся к Терезе внезапной страстью, но с первой секунды знал, что она – та самая, чем и поделился по секрету с дядей Луиджи. Тот был воплощением кротости.

– Что я могу знать? Я никогда не был женат…

– Я все равно ценю твое мнение.

– В таком случае я скажу, что жена должна быть еще и другом.

Живи Тереза в городе и встречайся они почаще, было бы проще. Но тем не менее при каждой новой встрече Сальваторе испытывал к ней все большую нежность и дружескую привязанность. Он был уверен, что это взаимно, хотя Тереза старалась не раскрываться полностью. Они держались за руки, когда гуляли; она разрешала целовать себя в щеку. К концу лета он собирался углубить отношения. Сальваторе как раз прикидывал, какой сделать ход, когда она перехватила бразды правления.