Эдвард Резерфорд – Нью-Йорк (страница 144)

– Ты выбрал правильное место для встречи, малыш, – сказал он. – Зайди и покушай.

Клуб «Фронтон» занимал цокольный этаж квартала к западу от Вашингтон-сквер возле Шестой авеню. Его содержали молодой Джек Криндлер и Чарли Бернс. Это был один из лучших спикизи-баров[65] в городе. Сальваторе заметил, что, как только Паоло приблизил физиономию к замочной скважине, через которую опознавали клиентов, дверь немедленно распахнулась, и Паоло приветствовали по имени.

«Фронтон» представлял собой просторный подвал, и его бо́льшая часть была заставлена столиками с белыми скатертями. С одной стороны была барная стойка, а на стенах висели изображения Дикого Запада. Заведение уже заполнялось, наступило время ланча, и Сальваторе обратил внимание на пару хорошо знакомых лиц. Но Паоло сразу выделили столик. Они заказали по стейку; пока ждали, им подали ирландский виски. Сальваторе сказал, что Паоло отлично выглядит, и тот, улыбнувшись, поднял стакан:

– Выпьем, братец, за «Сухой закон». Он здорово мне помог.

В 1920 году, когда движение за трезвость восторжествовало и восемнадцатая поправка к Конституции запретила торговлю «ядовитыми жидкостями», облик Америки мог измениться. Но люди, естественно, не перестали пить. Закон законом, но миллионы в него не верили. Респектабельные рестораны шли на хитрости: в бульонной чашке, например, могло оказаться спиртное. А в таких городах, как Нью-Йорк, расплодились спикизи-бары, куда регулярно наведывалась полиция, но баров от этого меньше не становилось. И как бывает всегда, когда людям запрещают что-то им нужное, «Сухой закон» породил огромный и доходный рынок, где цены на нелегальный алкоголь диктовались спросом. Бутлегеры-воротилы вроде Ротштайна, Уокси Гордона, Фрэнка Костелло, Большого Билла Дуайера и Счастливчика Лучано делали целые состояния. Сальваторе давно гадал, не занялся ли брат бутлегерством. Теперь Паоло снизошел до признания.

Они поболтали о домашних. Паоло спросил Сальваторе о личной жизни и после сказал:

– Могу подогнать тебе первоклассную девчонку, то есть из лучших. Задаром, – усмехнулся он. – Она нам должна. Хочешь отведать?

– Я подумаю, – ответил Сальваторе, но он не хотел связываться с дружками Паоло, и оба это знали. – Может, найду красивую и женюсь.

– Bene. Bene. – Паоло выглядел довольным. – На свадьбу-то пригласишь?

– Конечно. Как же брату не быть на моей свадьбе?

Затем они поговорили об Анджело и неуемном желании дяди Луиджи устроить его жизнь.

– Возможно, дядя Луиджи и прав, – сказал Паоло. – Пацан может пойти в художественное училище или еще куда. Если нужны деньги…

Сальваторе взглянул на брата и ощутил прилив любви. За личиной гангстера, которым, бесспорно, тот и был, скрывался прежний Паоло. Он желал блага семье. Он пытался показать свою любовь и, может быть, снискать ответную. Сальваторе потянулся и сжал плечо брата.

– Ты хороший брат, – сказал он мягко. – Я сообщу, если Анджело что-нибудь понадобится.

Они доели стейки. Паоло заказал кофе.

– Можно кое о чем спросить? – осведомился Сальваторе.

– Валяй.

– Тебе не страшно быть не в ладах с законом?

Паоло немного помолчал.

– Ты помнишь тысяча девятьсот седьмой год, когда Росси профукал все отцовские сбережения?

– Ясное дело, помню.

– А тысяча девятьсот одиннадцатый, когда Анна погибла на фабрике?

– Как я могу забыть?

– Я тоже помню, Сальваторе, – кивнул Паоло, и в его голосе вдруг зазвучала страсть, доселе подавлявшаяся. – Помню с гневом. С горечью. Поскольку моя семья была нищей, невежественной, неудачливой, ее посмели ограбить, дали сгореть в огненном капкане. – Он яростно повел плечом. – Почему бы и нет? Мы всего-навсего итальянцы. Макаронники. Даго. Вот я и сказал себе, что не стану проигрывать. Я пойду на что угодно, но добьюсь победы. – Он снова помолчал, беря себя в руки, затем улыбнулся. – Может, разбогатею, женюсь и куплю для нас всех большущую ферму. Что скажешь, братишка?

Так Сальваторе открылись чаяния брата.

За соседним столиком расположилась компания из четырех человек. Сальваторе взглянул на них. Это были люди из престижного района. Молодой человек за двадцать, одетый несколько небрежно, и девушка – типичная, как он решил, эмансипе. Сидевшая с ними чета средних лет, судя по виду, приходилась юнцу родителями. Отец был настоящий янки с Уолл-стрит, солидный и голубоглазый. Мать щеголяла мехами и жемчужным колье. Она явно нервничала. Сальваторе подумал, где-то он уже их видел. Он попытался вспомнить где.

– Я только надеюсь, Чарльз, что сюда не нагрянет полиция, – сказала женщина. – Это будет позорище.

Молодой человек рассмеялся и предложил не беспокоиться, но она осталась недовольна.

Затем, к удивлению Сальваторе, к ним подался Паоло.

– Прошу прощения, мэм, – сказал он вкрадчивым тоном, какого Сальваторе за ним не помнил, – но я могу успокоить вас.

Сальваторе завороженно смотрел. Он никогда не видел брата таким. Тот Паоло, которого он знал с детства и все еще сохранявший легкий итальянский акцент, внезапно исчез. Его сменил элегантный мужчина с выговором дорогого адвоката.

– О, – произнесла леди, явно обрадованная. – Буду очень признательна.

– Есть две причины не волноваться, – улыбнулся Паоло. – Первая заключается в том, что если бы полиция планировала рейд, то я уже знал бы об этом. Вторая – в том, что за два столика от вас, позади, сидит мэр Нью-Йорка.

Супруг леди посмотрел на тот самый столик, наградил Паоло широченной улыбкой и расхохотался. Там и вправду находился не кто иной, как милейший ирландец Джеймс Дж. Уокер, мэр Нью-Йорка, который жил в свое удовольствие, не пренебрегая ни вином, ни женщинами, ни пением.

Улыбнувшись леди и почтительно кивнув мэру, Паоло встал.

– Ты и правда заранее знаешь о рейдах? – спросил Сальваторе, когда они вышли на улицу.

– Конечно, малыш. О копах давно позаботились. Счастливчик Лучано каждую неделю выплачивает полиции больше десяти тысяч долларов. – Он хмыкнул. – А у дамочки красивые жемчуга, кем бы она ни была.

– Вообще-то, я ее знаю, – сказал Сальваторе. – Только сейчас сообразил.

– Надо отдать тебе должное, – сказала Роуз Чарли. – Когда ты ведешь нас на ланч, это всегда приключение!

Это не было комплиментом. И Чарли, зная это, рассмеялся.

В прошлый раз он отвел родителей в отель «Алгонкин». Они были рады. В конце концов, до него, расположенного на Сорок четвертой улице, не было и квартала от Пятой авеню. Совсем неподалеку находился Гарвардский клуб, а еще лучше было то, что почти рядом разместился и великолепный филиал Нью-Йоркского яхтенного клуба – главного для его матери заведения в летние месяцы, проводимые в Ньюпорте.

– Надо же! – поразилась мать. – Я сто раз проходила мимо этого отеля и никогда не заглядывала внутрь.

Главной достопримечательностью «Алгонкина» был большой стол, за которым ежедневно собирался цвет городской литературной общественности. Чарли показал родителям писателей Бенчли и Шервуда, критика Дороти Паркер и Росса, который только-только начал издавать журнал «Нью-Йоркер». Присутствие Росса было особенно приятно Роуз. О «Нью-Йоркере» уже заговорили.

Окинув взглядом спикизи-бар, Чарли прикинул, кого бы еще показать матери, кроме мэра.

– Смотри, вон там – поэтесса Эдна Сент-Винсент Миллей, – сказал он, имея в виду потрясающе красивую женщину, сидевшую в углу. – Она получила Пулитцеровскую премию. – Его подмывало добавить, что ей нравится спать с представителями обоих полов, но он решил промолчать. С матерью и без этого хватало забот.

Роуз Мастер не одобряла желания Чарли стать писателем. Он понимал ее. «Милый, ты можешь покупать картины, но люди нашего круга их не пишут», – сказала она ему как-то раз в детстве, и почти тоже самое относилось к словесности. Конечно, профессор вправе написать исторический труд, а джентльмен без определенных занятий – мемуары. Во время войны представитель знатного рода Уошбернов стал даже военным корреспондентом лондонской «Таймс». Это другое дело. Но жить в Гринвич-Виллидже, обзаводиться сомнительными друзьями и ошиваться на Тин-Пэн-Элли[66], пытаясь сочинять пьесы и песни, – напрасная и возмутительная трата времени для юноши, перед которым открыты все пути. Когда он признался, что хочет писать, как Юджин О’Нил, Роуз пришла в ужас. «Он же пьяница! – возразила она. – А его друзья – коммунисты!»

Чарли также подозревал, что мать боялась не только того, что он навсегда изберет богемный стиль жизни. Ее пугало, что он не удержится в рамках приличий.

Странно, но отец стал его тайным союзником. Уильям дал ему место в офисе, но работа была легче некуда, Чарли ежедневно исчезал на несколько часов, а тот не препятствовал.

– Делать деньги – смертная скука, – сказал Уильям. – Мне гораздо интереснее возиться с машиной.

Так оно, вероятно, и было, но Чарли полагал, что отец старательно умножал унаследованное состояние.

Большинство их знакомых выглядели преуспевающими людьми. Когда закончилась Великая война, за ней последовала обычная послевоенная рецессия, но она не затянулась надолго. А когда она завершилась, то, по крайней мере в Нью-Йорке, начались ревущие двадцатые.

Это было удивительное время для горожан. Европа, опустошенная войной, еще не оправилась. Британская империя была крайне ослаблена. Лондон остался крупным финансовым центром, но Нью-Йорк оказался богаче и могущественнее. По всей Америке процветали мелкие предприятия, усиленные антитрестовыми законами и другими мерами предосторожности. Американские города и промышленность были на подъеме. Однако финансовым центром, через который текло все это изобилие, являлся Нью-Йорк. Дельцы с Уолл-стрит вложились в новоприобретенные ценности, торговали акциями, и цены взлетели. Если акции торгуются, то брокеры богатеют. Спекулянты наживаются еще больше. Уильям Мастер спекулировал, но его главным делом была брокерская контора, которой он в эти дни в значительной мере владел.