Эдвард Люттвак – Стратегия. Логика войны и мира (страница 51)
Словом, авиацию приняли, но в основном ее считали вспомогательным родом войск, состоящим при сухопутных частях и флоте. Первые офицеры-летчики и пропагандисты военной авиации призывали к самостоятельности нового рода войск из соображений экономичности, подчеркивая, сколько средств можно сберечь, проводись приобретение самолетов и обучение пилотов централизованно, не распыляйся все это между сухопутными частями. Впрочем, нашлись и те, кто требовал гораздо большего, кто настаивал на стратегической автономии авиации как таковой.
Три человека, ратовавших за воздушную мощь как гарантию будущего, удостоились широкого внимания к своим взглядам, выдвигая, независимо друг от друга, сходные доводы. Джулио Дуэ, офицер итальянских ВВС еще до 1914 года, опубликовал в 1921 году книгу «Господство в воздухе». Американец Уильям (Билли) Митчелл, также действующий офицер-пилот, выпустил книгу «Крылатая оборона» в 1925 году, задолго до того, как сочинение Дуэ перевели на английский язык (в 1942 году, когда сам Митчелл уже бомбил Токио). Взгляды Хью Монтегю Тренчарда, основателя Королевских ВВС Великобритании, излагались прежде всего во внутренних документах этих ВВС.
Все трое полагали, что аэроплан предоставляет возможность прямого проникновения в сердце вражеской территории, он перелетает укрепленные форты и географические барьеры; что крупные соединения бомбардировщиков способны оставить в прошлом медленные боевые действия на суше и на море, уничтожая промышленность противника, от которой зависят все формы военного могущества; что победы возможно достичь быстро только за счет превосходства в воздухе, без колоссальных потерь сухопутной войны и без долгих лет морской блокады[129]. Дуэ, Тренчард и их последователи расходились с Митчеллом в том, что утверждали, будто бомбардировщикам нет необходимости опасаться ПВО, то есть сводили суть воздушного могущества исключительно к наступлению[130]. При этом все трое соглашались с тем, что после появления военной авиации прочие формы военного могущества устарели.
Как оказалось, доктрина стратегического воздушного могущества сильно пострадала в ходе Второй мировой войны – от собственных недостатков и от реакции, которую она спровоцировала (реакции тем более мощной, что перед войной были одобрены планы применения бомбардировок, а недостатки в прицельности бомбометания и его возможных объемах не принимались во внимание). В частности, на угрозу массированных налетов на вражеские столицы (как считалось, с применением химических бомб) отреагировали активными разработками способов заблаговременного обнаружения целей, суливших надежду на перехват вражеских бомбардировщиков. К 1939 году Великобритания, Германия и Соединенные Штаты Америки уже располагали радарами дальнего радиуса действия, что опрокинуло утверждение Дуэ / Тренчарда, будто бомбардировщики всегда долетят до цели[131].
Противовоздушная оборона
ПВО с опорой исключительно на истребители была практически бесполезной до изобретения радара, но от нее все же не спешили отказываться, в слабой надежде на то, что множество телефонных сообщений от наблюдателей и обилие акустических приборов слежения сделают перехват возможным. Потому скоростные перехватчики и организационные схемы их наведения с земли уже имелись в наличии к тому времени, когда появился и стал внедряться радар. А вот бомбардировщики, которые считались «стратегическим» видом авиации, обязанным нести большую бомбовую нагрузку для разрушения вражеской промышленности и городов, становились все крупнее и делались громоздкими в сравнении с современными истребителями, так что в поединках им было фактически не улизнуть от последних[132]. Сторонники применения бомбардировщиков осознавали эту тактическую слабость и предлагали «лекарство» в виде массированных соединений, обильно вооруженных пулеметами. До появления радара такие соединения могли превосходить по численности разрозненные истребители-одиночки, встреченные на пути. В соответствии с классическими принципами военного искусства преимущество в инициативе давало бомбардировщикам числовое преимущество над истребителями противника в районе столкновения. Скоординированный огонь хвостовых, бортовых, «донных» и лобовых пулеметов соединения бомбардировщиков обещал свести на нет превосходство истребителей в маневренности, перекрывал все возможные векторы атаки, вне зависимости от того, насколько быстро истребители могли бы менять эти векторы. Иными словами, оперативное превосходство массированных соединений бомбардировщиков должно было преодолеть ожидаемую тактическую слабость одиночного бомбардировщика.
Далее в события вмешалась построенная на радарах система контроля воздушного пространства. Она сделала возможным целенаправленный перехват соединений бомбардировщиков эскадрильями истребителей[133], позволила забыть о прежних методах наземного наблюдения и случайного обнаружения. Теперь воздушное пространство можно было оборонять так, как издавна обороняли наземное, причем радарная сеть образовывала линию фронта, а эскадрильи истребителей действовали как мобильные силы, которые противостояли наступательному натиску противника. Преимущество бомбардировщиков в инициативе сократилось в той степени, какую только обеспечивали технические возможности радаров, заранее продуманные контрмеры и «организационные трения», способные помешать успешному перехвату. Силы обороны между тем сохраняли классическое преимущество сражения в собственном воздушном пространстве, то есть возможность заранее подготовить «местность» – развернуть зенитные дивизионы, разместить прожекторы и дирижабли воздушного заграждения. Кроме того, силы ПВО могли надеяться на выполнение повторных перехватов одними и теми же истребителями, с быстрой дозаправкой и пополнением их боезапаса, тогда как соединениям бомбардировщиков требовалось несколько часов для приближения к цели и возврата на свои базы. Следовательно, силы ПВО имели преимущество и на уровне стратегии театра военных действий, в дополнение к тактическим преимуществам истребителей, которые ликвидировали оперативное превосходство соединений бомбардировщиков за счет собственных эскадрилий.
В 1940 году такое развитие событий привело к истощению сил люфтваффе при попытке одолеть Великобританию бомбардировками. Эта кампания не сломила волю британцев к сопротивлению (подобный исход характерен и для прочих бомбардировочных кампаний впоследствии), а бомбардировщикам люфтваффе недоставало разрывных и зажигательных бомб для быстрого уничтожения существенного промышленного потенциала Великобритании (опять-таки, впоследствии ни одна такая кампания не принесла подобного результата, если речь шла об индустриально развитом противнике).
Есть определенная ирония в том, что именно люфтваффе первыми применили на практике «стратегические» бомбардировки – и первыми потерпели неудачу, поскольку их командование не верило в эту концепцию и не объявило бомбежки вражеских городов и промышленных объектов главным приоритетом[134]. Вместо тяжелых бомбардировщиков немцы строили средние и легкие бомбардировщики, упирая на точность бомбометания на поле боя посредством пикирования, каковое, в свою очередь, исключало повышенную бомбовую нагрузку. Если вспомнить типы самолетов люфтваффе, то немецкие бомбардировки британских городов, наряду с бомбежками Варшавы и Роттердама ранее, были, по сути, импровизациями. При этом по чистой случайности малочисленные немецкие потери не обнажали уязвимости бомбардировщиков, потому что немецкие бомбардировщики отличались маневренностью и были довольно скоростными.
Поскольку у люфтваффе не имелось четырехмоторных тяжелых бомбардировщиков наподобие тех, которые массово производились позднее в Великобритании и США, поражение в «битве за Британию» воспринималось как стечение обстоятельств, а сторонники бомбардировок продолжали восхвалять стратегическую автономность данного вида вооружения. Только после того, как британские и американские тяжелые бомбардировщики атаковали Германию большими силами, теория Дуэ / Митчелла / Тренчарда была наконец отвергнуга – сначала британцами, затем американцами. Впрочем, в бомбардировках по-прежнему видели эффективное средство ведения войны, но было признано, что они явно не являются самодостаточным способом быстрого достижения победы. Длительный и кровопролитный процесс взаимного истощения в наземных боях и морских блокадах (предполагалось, что бомбардировщики позволять о нем забыть) переродился в воздушную войну, где шансы на выживание экипажей бомбардировщиков оказались в действительности ниже, чем у пехоты в окопной войне времен Первой мировой.
В конечном счете лишь техническое превосходство британцев в радиоэлектронной борьбе и преимущество американских истребителей сопровождения (особенно P-51 «Мустанг» с их почти невозможным сочетанием большого радиуса действия и маневренности) предоставило союзным бомбардировщикам возможность разрушить Германию сколько-нибудь существенно. Правда, учитывая громадный потенциал и гибкость немецкой промышленности, даже широкомасштабные британские и американские бомбардировки, рядом с которыми налеты люфтваффе на Великобританию выглядели карликовыми, вели только к замедленному общему эффекту, не более быстрому, чем морская блокада. Бомбардировки даже не принудили к капитуляции Японию, противника с менее развитой и менее гибкой индустрией, больше страдавшего от дефицита сырья (вследствие прекращения судоходства), чем от бомбежек[135]. Словом, сторонники «стратегических» бомбардировок сильно переоценили материальную значимость бомбежек – зато изрядно недооценили политическую и промышленную выносливость их жертв.