Эдвард Люттвак – Стратегия. Логика войны и мира (страница 50)

Применительно к авиации различия в боевом составе тех или иных соединений также обуславливаются техническим, тактическим или оперативным уровнями, а не уровнем стратегии театра военных действий. Это ярко проявилось в дебатах 1945–1955 годов (в США и в Великобритании) между сторонниками «сбалансированных» бомбардировочных сил (тяжелые, средние и легкие бомбардировщики) и теми, кто утверждал, что все ресурсы должны направляться только на тяжелые бомбардировщики. То же самое можно сказать относительно дебатов 1955–1965 годов между сторонниками управляемых ракет и теми, кто продолжал превозносить пилотируемые бомбардировщики; и относительно нынешних споров между сторонниками беспилотных летательных аппаратов (дистанционно управляемые дроны, крылатые ракеты) и теми, кто настаивает на преимущественном выделении наличных ресурсов пилотируемой авиации. Пространственный фактор не играет никакой роли в этих спорах, в отличие от оценки соотношения затрат и эффективности, а также от «тайной силы» институциональных предпочтений: авиация с ее пилотами не слишком-то рвется использовать беспилотные летательные аппараты.

Вопросы выбора целей, традиционно важные для так называемой «воздушной стратегии»[123], также относятся не к стратегии театра военных действий, а скорее к уровню большой стратегии. Конечно, любую военную или гражданскую цель можно бомбить по любым причинам. Но последствия таких бомбардировок проявляются уже на уровне большой стратегии. Поэтому выбор категории целей является предметом национальной политики, да и реакция жертв этих бомбежек будет ответом национальным, также на уровне большой стратегии.

То же верно для целей, ради которых используется морская сила. Только результаты десантов с моря рассматриваются на уровне стратегии театра военных действий. Но блокада или препятствование судоходству в открытом море либо применение морской авиации для поражения наземных целей – здесь большая стратегия окажется более пригодной для планирования как наступательных, так и ответных мер. Разумеется, эффективность морского упреждения или ударов морской авиации по наземным целям может определяться географическими факторами на уровне стратегии театра военных действий[124], но оперативное и тактическое взаимодействие сил каждой из сторон все-таки намного важнее. Если удастся блокировать вражеское судоходство, последствия этого будут зависеть от самодостаточности затронутого блокадой государства; то есть, опять-таки, меры и контрмеры станут приниматься на уровне большой стратегии.

Притязания на автономию: морское могущество

Имеется одно-единственное оправдание обособлению стратегии для конкретного рода вооруженных сил: это допущение, что такая стратегия будет действенной сама по себе. Именно так рассуждал Мэхэн; в его истолковании истории морское могущество выступает как ключевой фактор возвышения и упадка тех или иных наций[125]. Вообще-то Мэхэн употреблял термин «морское могущество» сразу в двух различных значениях, подразумевая либо военное преобладание на море («которое изгоняет с морей вражеский флаг или позволяет ему только сигнализировать о бегстве»), либо, в более широком смысле, описывая полный набор выгод от побед на море (торговля, судоходство, колонии и доступ к рынкам)[126]. Первая трактовка морского могущества по Мэхэну нацелена на краткосрочную перспективу, когда исход войны решается блокадами и морскими рейдами. Напротив, во второй трактовке это могущество предстает как долгосрочная перспектива, как залог процветания нации. Очевидно, что Мэхэн чрезмерно обобщал опыт преимущественно британской морской истории: он уравнивал морское могущество в обоих значениях с могуществом как таковым, игнорируя континентальные державы, которые не полагались на дальние морские перевозки в сколько-нибудь серьезной степени (примерами служат Германия в периоды обеих мировых войн и Советский Союз во время его существования).

Заблуждения Мэхэна

Не столь очевидной, пожалуй, зато более любопытной с точки зрения изучения стратегии выглядит ошибка Мэхэна, состоящая в объяснении успехов Великобритании в борьбе против континентальных противников исключительным могуществом на море. Не подлежит сомнению факт, что британское морское могущество в первом значении этого понятия и вправду было важным инструментом успеха, а во втором значении послужило источником благосостояния нации. Однако реальной причиной британского господства на море являлась внешняя политика страны, направленная на сохранение баланса сил в Европе[127]. Вмешиваясь в континентальные дела ради противодействия какой-либо из великих держав или их коалиции, мечтавшей о полном подчинении Европейского континента, британцы искусно подстрекали раздоры. Это обстоятельство вынуждало континентальные державы содержать большие сухопутные армии, что мешало им тратить средства на создание столь же многочисленного флота. Разумеется, морское могущество в обоих значениях этого термина было насущной необходимостью для поддержания надежного баланса сил между континентальными державами, побуждало их хватать, так сказать, друг друга за глотки. Но вывод Мэхэна, скорее, противоречил реальному положению дел[128]: превосходящая морская сила была результатом успешной стратегии, а не ее причиной. Приоритетами британской политики выступали активная дипломатия и готовность субсидировать послушных, но бедных союзников, а не стремление к постройке и поддержанию Королевского флота. Едва сложились обстоятельства, позволявшие относительно просто обеспечить превосходство на море благодаря прочному балансу сил на континенте, британский флот перевели на крайне скромное обеспечение, необходимое для сохранения могущества в первом значении, но недостаточное для установления морского могущества во втором значении.

Пренебрегай британцы дипломатией и субсидиями в своих неустанных попытках утвердить господство в мире, действуй они прямолинейно, добивайся превосходства над континентальными береговыми державами по количеству кораблей, то практически сразу же оказались бы растраченными все средства, необходимые для поддержки морского могущества во втором значении. Это обернулось бы нарушением общего баланса сил и отвлекло бы континентальные державы от расходования средств на сухопутные войны; тогда британских ресурсов точно не хватило бы на соперничество со всеми мореходными нациями объединившейся Западной Европы.

Британское господство на море сосуществовало с неизменно скромным финансированием Королевского флота – этот факт наглядно отражает логику стратегии. Напротив, стремись Великобритания достичь господства исключительно за счет постройки все новых и новых фрегатов, она действовала бы в решительном противоречии с этой парадоксальной логикой. Континентальные противники обрели бы шанс адекватно отреагировать на увлечение британцев флотом за счет строительства собственных фрегатов вместо расходования ресурсов на сухопутные армии. Современники, резко критиковавшие скудное содержание Королевского флота, и адмиралы, горько сетовавшие на то, что необходимое британское золото раздают иностранцам, тогда как британский флот хиреет, руководствовались здравым смыслом, но отнюдь не стратегией.

По иронии судьбы, к моменту публикации книги Мэхэна британское правительство отказалось от своей многолетней политики. Вместо того чтобы вооружать континентальных противников Германии, в особенности нуждавшихся в этом русских, дабы поддерживать баланс сил на континенте, правительство наконец-то выделило изрядные средства Королевскому флоту – ради сохранения морского могущества в прямом состязании по строительству боевых кораблей с кайзеровской Германией. Общественное мнение и здравый смысл торжествовали. Но Мэхэн стяжал в Великобритании столь громкую славу не как автор наставлений в политике, а больше как пропагандист политики уже сформулированной: закон о национальной обороне, требовавший «паритета» британского флота с двумя сильнейшими флотами континентальных держав, взятыми вместе, был принят в 1889 году – еще до публикации первой «влиятельной» книги Мэхэна.

В конце концов морское могущество во втором значении слова, накопленный благодаря ему капитал и обилие пролитой крови оказалось принесено на алтарь Первой мировой войны. Эта война стала для Великобритании первой по-настоящему дорогостоящей сухопутной войной в Европе, чего, пожалуй, вообще удалось бы не допустить, не потрать страна столько ресурсов на морское могущество в первом значении слова. Виной ли тому упорство общественного мнения, которое побудило британских политиков отказаться от наследования своим предшественникам (те бы, наверное, финансировали строительство железных дорог и пополнение арсеналов царской России вместо постройки новых линкоров) или отсутствие у самих политиков четкого понимания стратегии – в любом случае вряд ли приходится сомневаться в том, что агонию и упадок Британской империи значительно ускорила политика, отражавшая заблуждения Мэхэна.

Стратегические бомбардировки

Новые притязания на стратегическую автономию были выдвинуты сразу же после окончания Первой мировой войны. К тому времени пределы морской силы в современной войне обнажились достаточно ясно: это и изнурительно медленная морская блокада, и практическая бессмысленность морских десантов (сухопутные войска прибывали к месту высадки десанта слишком быстро), и дорогостоящее фиаско единственной десантной операции с моря в районе Галлиполи. Поскольку тактическое преимущество элементарной «господствующей высоты» понималось отчетливо и повсеместно, летательные аппараты тяжелее воздуха были приняты на вооружение практически немедленно после появления. В 1914 году самолеты для наблюдения и корректировки артиллерийского огня имелись во всех полноценных армиях мира, а к 1918 году авиация получила подлинное признание: к дате заключения перемирия с Германией, 11 ноября 1918 года, британские ВВС насчитывали 22 000 самолетов и 293 532 человека личного состава. Морские флоты тоже обзаводились авиацией, самолеты с трудом запускали с палуб и поднимали на борт с воды, но первый настоящий авианосец спустили со стапелей еще до конца войны.