Эдвард Люттвак – Стратегия. Логика войны и мира (страница 26)

Североатлантический союз и его военная структура, НАТО, куда входили США, Канада и тринадцать западноевропейских стран, сопротивлялись всем советским угрозам и манящим соблазнам на протяжении полувека. Остается лишь гадать, насколько они переживут распад СССР. К настоящему времени налицо первые признаки раскола: согласно Европейской оборонной инициативе, выдвинутой в 1999 году после войны за Косово, члены Евросоюза формируют Совет министров обороны с назначаемым главой и с Генеральным штабом, причем США не имеют права голоса. Большинство стран, поддержавших эту инициативу, являются одновременно членами НАТО, с чьей волей они все еще якобы считаются, но, судя по всему, «железное правило» существования коалиций уже действует: создаваемые для сопротивления врагу, коалиции ненадолго переживают своих врагов.

Европа не обладает монополией на проявления стратегии. Те, кто кое-что знает о Японии до ее централизации при сегунате Токугава; те, кто изучал Древний Китай эпохи Воюющих Царств или Китай Новейшего времени с его региональными военными диктаторами; те, кому знакома история индийских держав до британцев и до Моголов; те, кто наблюдает за внезапными альянсами, за столь же неожиданными схватками и непрочными коалициями в современном арабском мире; словом, все те, кто обозревает отношения враждебных государств и воюющих друг с другом племен в любое время и в любом месте, могут успешно толковать эти события через концепцию «баланса сил», восходящую к итальянскому Возрождению[66].

Поскольку предмет стратегии универсален, именно исключения требуют объяснения. Европа веками оставалась раздробленной, она не объединилась до сих пор, зато Китай переживал длительные периоды единства в прошлом и кажется единым сегодня. В Японии подъем и упадок воинственности прекратился благодаря единовластному правлению сегуната Токугава. Во многих других краях враждовавшие прежде страны обрели единство – примерами здесь служат Италия и Германия. Конечно, сам европейский опыт во многом по-прежнему испытывает влияние Римской империи, которая никогда не стала бы столь обширной, не веди ее экспансия к дальнейшей экспансии, завершись она гораздо раньше, в некой кульминационной точке.

Отмечая, что парадоксальная логика стратегии проявляется всякий раз, когда центральная власть ослабевает, пусть даже только по вине правителя, мы указываем, что фактов, подлежащих объяснению, становится меньше, но не раскрываем, а как, собственно, успешно преодолеваются кульминационные точки.

Ответ вытекает из самого определения стратегии. Когда правление опирается на согласие, когда конфликты и столкновения ограничиваются законом и обычаем, линейная логика получает полное применение, а парадоксальная логика стратегии оказывается неуместной. Оказываются возможными стабильность и постоянный прогресс, нет необходимости в изнурительных усилиях сопротивляться распаду того, что имеется в наличии, и его замене на нечто противоположное. Вот почему правители и режимы, обретшие власть не благодаря «естественному закону», всегда стремятся к легитимации, прибегая к идеологическим и религиозным обоснованиям, взывая к народному одобрению через выборы или без них либо даже ссылаясь на династическое право наследования. В той мере, в какой легитимность обеспечена, происходит избавление от тяжких трудов и взаимообращений, присущих стратегии как таковой.

Провинции Римской империи завоевывались одна за другой, зачастую жестоким насилием. Но империя сохранялась благодаря легитимности, которой она добилась, успешно привлекая на свою сторону местные элиты разных культур и народов. Любая карьера открывалась перед ними в обмен на лояльность, ни одна должность во власти, даже императорский трон, не была для них недоступной. Благодаря этому Римская империя сумела избежать стратегической ловушки. Вместо того чтобы на раннем этапе развития дойти до кульминационной точки, империя распространялась в линейной прогрессии, и каждая из усмиряемых провинций поставляла людей и ресурсы для дальнейших завоеваний. Завоевания осуществляла римская армия, но именно римская политическая культура включения и кооптации обеспечивала ту легитимность, которая долго хранила империю; таким образом проявлялись вообще все сколько-нибудь длительные исключения из стратегического парадокса.

Напротив, репрессии подразумевают хрупкость. Сами по себе относясь к области стратегии, все их составляющие (пропаганда, полицейский контроль, внутренняя политическая разведка) непрестанно разъедаются теми же реакциями, которые они вызывают; репрессии разрушают сами себя и требуют постоянных дополнительных усилий, чтобы не скатиться к бессилию и не сделаться контрпродуктивными. Пропаганда опровергает саму себя, как вчерашние хвастливые заявления упраздняются сегодняшней реальностью; полицейский контроль с течением времени ослабляется, поскольку режим выглядит прочным, а видимость прочности ведет к слабости; внутренняя политическая разведка справляется, пока секретность не станет неотъемлемой частью любой оппозиционной деятельности, что подрывает ценность информаторов.

Впрочем, при Сталине стабильность Советского Союза обеспечивалась высоко динамичными формами репрессий, которые преодолевали парадоксальную логику. Если говорить о пропаганде, то, когда та или иная пропагандистская кампания (например, с целью представить Сталина законным преемником Ленина) достигала кульминационной точки своего успеха, то ей не позволяли опускаться до уровня бесплодных повторений. Вместо этого затевали новую пропагандистскую кампанию, призванную вознести Сталина еще выше. Так, ко времени своей смерти Сталин оказался величайшим мыслителем и учителем всех времен и народов (все научные книги и статьи на любые темы, от гидродинамики до археологии, начинались с цитат из сочинений вождя), величайшим полководцем (он выиграл Вторую мировую войну практически в одиночку) и величайшим созидателем во всей истории человечества (он превратил Советский Союз в рай на земле).

Что касается полицейского контроля, то ему не позволили превратиться в рутину, при которой остались бы без внимания социальные пустоты, где могла формироваться оппозиция. Конечно, любое проявление оппозиции, словом или делом, замеченное или указанное информаторами, вело к арестам, ссылкам или казням. Но это была всего лишь реакция, притом недостаточная. Сама по себе она учила бы оппозицию прибегать к строгим мерам предосторожности. Вместо этого, перехватывая инициативу, политическая полиция по указанию властей предпринимала последовательные «чистки», затрагивавшие целые социальные категории – «кулаков», потом «середняков» (когда не хватало продовольствия), инженеров (при срыве пятилетнего плана), командного состава армии (когда военное строительство 1930-х годов слишком их возвысило), высших чинов НКВД (когда их власть стала слишком велика) и многих других категорий, больших и малых, вплоть до ботаников-генетиков и профессоров лингвистики; все закончилось, разумеется, евреями, массовая депортация которых казалась вполне реальной, но помешала смерть Сталина в 1953 году.

С началом очередной «чистки» политическая полиция арестовывала определенное число подозреваемых по заранее спущенной разнарядке. В некоторых случаях (например, репрессии Верховного командования в 1937–1938 годах) эта разнарядка охватывала довольно значительный процент численности всей категории. Следователям вменялось в обязанность найти вину практически всех подозреваемых, для чего в обычном порядке применялись пытки, а люди признавались в мнимой оппозиционной деятельности и в шпионаже в пользу иностранных держав. Иногда проводились широко освещавшиеся показательные процессы – лишь в тех случаях, когда обвиняемые были важными фигурами и соглашались дать признательные показания. Ссылка в трудовой лагерь была рутинным приговором, хотя, если удавалось обнаружить малейшие фактические свидетельства нелояльности, пусть лишь словесные, обвиняемому выносился смертный приговор. Иногда вместо следствия проводились только аресты, за которыми следовали массовые казни. В любом случае от арестованных требовали отречься от всех, кто был хоть как-то связан с ними, включая коллег, сотрудников, учителей, однокашников, родителей, родственников, супругов и даже детей (дети, отрекавшиеся от своих родителей, превозносились как герои).

Цель заключалась не только в том, чтобы терроризировать общество, но и в том, чтобы низвести общество до уровня разобщенной массы отдельных людей, не связанных никакими узами солидарности (все клубы и добровольные ассоциации были запрещены). Любая личная оппозиция режиму, любая критическая мысль в таких условиях становилась личной тайной, поделиться которой нельзя было ни с кем из страха предательства и ареста. То есть всякая потенциальная оппозиция пресекалась в корне, вместо того чтобы позволять отдельным оппозиционерам беседовать друг с другом, собираться в группы и лишь тогда проникать в их ряды, чтобы обнаружить крамолу и арестовать их членов, – как поступала царская охранка и как по-прежнему делали буржуазные полицейские. Система репрессий была столь эффективной, что режиму Сталина никогда не угрожала сколько-нибудь реальная оппозиция. Но эта система очевидным образом перешла кульминационную точку успеха: после смерти Сталина она была сознательно демонтирована его преемниками, которые опасались за свою судьбу в том случае, если их противники завладеют рычагами власти и возглавят тайную полицию.