Эдвард Люттвак – Стратегия. Логика войны и мира (страница 25)
Даже когда «группа особого назначения «Ястреб» была наконец готова к действию, никакого действия не состоялось. Объединенный комитет начальников штабов все еще опасался чрезмерных потерь. Теоретически их максимальное количество составляло 48 человек (по два на каждый «Апач»), но разброс в оценках возможной численности жертв колебался от скромных (5 % за вылет) до фантастических – 50 %. Между тем армия США нашла еще один повод оттянуть вступление вертолетов в бой – поистине постыдный. «Апач» изначально предназначался для ночных боев и потому оснащался новейшими встроенными инфракрасными приборами ночного видения, но выяснилось, что ни один из имевшихся пилотов не имеет нужной квалификации для полетов по этим приборам. Начались надлежащие тренировки – возможно, с некоторым запозданием. 4 мая один «Апач» потерпел крушение, причем оба члена экипажа погибли. Вдобавок из-за отсутствия сухопутных сил с собственными разведывательными средствами встала проблема обнаружения целей без дополнительной опасности для «Апачей», которым в противном случае предстояло кружить над землей. Разведывательный самолет U-2, самолет дальней радиоэлектронной разведки AWACS в сопровождении истребителей и самолетов-заправщиков, а также вертолеты «Блэк Хок» в роли разведчиков – в долгой череде тренировок по обнаружению целей перепробовали все. Так продолжалось до тех пор, пока война за Косово не закончилась, причем ни один из «Апачей» не вылетел на боевое задание, поскольку генерал Кларк не получил разрешения применить эти вертолеты.
Когда в 1993 году США прекратили операцию в Сомали после гибели 18 солдат в ходе неудачного рейда коммандос в Могадишо, объяснялось, что никакой значительный национальный интерес не оправдал бы новых смертей американских граждан. Но когда обязательства, политические затраты и дипломатические риски самой войны наделили Косово величайшим стратегическим значением, несмотря на всю его довоенную ничтожность, обнаружилось, что правило нулевых потерь все еще применяется, вопреки стоящим на кону интересам, включая сохранение единства НАТО. Таким образом, тезис о готовности мириться с потерями в зависимости от размаха войны (предмета рациональных подсчетов затрат и приобретений) оказался не более чем убедительным оправданием. Пока социальные институты, политические лидеры и общественность готовы мириться с потерями в ходе войны, страны вступят в войну даже по самым банальным причинам; если же готовность пропадает, найдется сколько угодно разнообразных доводов в объяснение того, почему предстоящее сражение, когда бы оно ни состоялось, не стоит таких жертв.
Это тоже один из путей превращения мира в войну. Условия мирного времени могут привести к социальным и культурным переменам, снижающим эффективную боеспособность, даже если процветание в мирное время способно увеличить ресурсы, расходуемые на вооруженные силы: когда в 1999 году сага об «Апачах» разворачивалась в Албании, армия США потратила 1900 миллионов долларов на малые усовершенствования этих вертолетов.
Поражение победы
Если бы победа не стремилась к превращению в поражение вследствие чрезмерного размаха, если бы рост державы не содержал в самом себе причины ее распада, то быстрое распространение Третьего рейха от Нормандии до Сталинграда и от Лапландии до Египта к ноябрю 1942 года никогда не перешло бы в столь же быстрый крах, поскольку вся Европа управлялась бы единой силой задолго до рождения Гитлера. То же самое можно сказать о завоеваниях и поражениях Наполеона и о деяниях всех его менее выдающихся предшественников, в числе каковых, двигаясь вспять через века, мы должны увидеть и Римскую империю с ее собственным очень долгим циклом распространения и упадка.
Столь велики преимущества масштабной экономики, которая возвышает крупную военную силу над малой; столь значимы «геометрические» достоинства, благодаря которым протяженность границ сводится к глубине территории, численности населения и запасам ресурсов, то в ходе бесчисленных европейских войн крупные державы должны были бы всегда побеждать меньших, пока на континенте не осталось бы одно-единственное государство, заключившее в себе все доступное пространство, подвластное эффективному управлению из единого центра. Размеры этого государства зависели бы от доступных средств транспорта и коммуникации. Но даже при технологиях Римской империи, когда конный гонец являлся быстрейшим способом коммуникации, а никакой вид транспорта не мог опередить войско на марше, пространство, подчиненное управлению из единого центра власти, охватывало всю Европу и достигало Месопотамии.
Впрочем, Римская империя в этом отношении – уникальное исключение из правил. Вместо непрерывной череды обширных империй в Европе сложился определенный «баланс» сил. Само могущество державы, которая становилась на какое-то время сильнейшей, вызывало страх и враждебность со стороны прочих крупных государств, превращая вчерашних союзников в подозрительных нейтралов, а былых нейтралов делало заклятыми врагами. Или побуждало малые страны сплачиваться ради сопротивления дальнейшему расширению границ сильнейшей державы.
Державы, набиравшие силу из-за роста народонаселения и экономического процветания или из-за того, что более успешное правительство оказалось в состоянии мобилизовать и то и другое, могли использовать свою растущую силу, чтобы расширяться, но лишь до известного предела. Более сильное государство могло достичь этого предела в том случае, когда возрастанию его экономической мощи начинали на равных противостоять его новые противники, объединившие свои усилия. Растущая держава могла принять это парализующее равновесие на данной кульминационной точке, но могла и попытаться сформировать нарушающий его собственный союз, если ей удавалось найти партнеров.
Те, кто становился сильнее – благодаря росту населения и процветанию или благодаря успешной мобилизации людей и ресурсов посредством эффективного управления, – могли использовать свою растущую силу для расширения границ, но только до известных пределов. Эти пределы возникали, когда экономия масштаба сильнейшей державы сталкивалась с нарастающим сопротивлением новых врагов. Тогда приходилось мириться с парализующим равновесием в кульминационной точке – или пытаться создать коалицию, способную нарушить равновесие (если найдутся союзники).
С другой стороны, если держава норовила сломить барьер сопротивления войной, та же самая логика стратегии решала, каким будет исход, принесет он победу или поражение. Если держава побеждала в войне против одного соперника или целой коалиции, ее победа внушала страх и враждебность другим, более отдаленным державам, которые до сих пор скрывались, как за щитом, за проигравшим. То есть экспансия все равно наталкивалась на барьер сопротивления. Если же держава проигрывала войну, поражение сулило ей новых союзников, озабоченных усилением врагов этой державы. Если победителем оказывалась коалиция стран, сама эта победа ослабляла коалицию, возрождая противоречия и конфликты интересов, о которых предпочли временно забыть ради объединения против общего врага в лице растущей державы. Следовательно, окончательная победа способна полностью разрушить коалицию, как и утверждает неизбежный парадокс стратегии.
До сих пор мы обсуждали только арену состязания держав. Но за спинами непосредственных участников, стоящих лицом к лицу, всегда прячутся другие страны, большие и малые, находящиеся поблизости или в отдалении. В обычных условиях они вовлечены в состязание держав на собственных аренах, но все меняется, если растущая держава (или ее противники) обретает достаточную силу. Коалиция малых стран, образованная для противодействия растущей державе в том или ином регионе мира, может сама выглядеть угрозой для других стран в других местах. Тогда последние могут искать союза с той растущей державой, которую коалиция желает приструнить, и в результате вновь нарушается равновесие, будто бы обеспеченное коалицией, поскольку появление последней равновесия не предусматривает.
Эти правила очень просты, зато игра может стать чрезвычайно сложной. Процессы шли относительно гладко в периоды, когда было много государств, объединенных общей культурой, и менее гладко, когда было меньше стран с общей культурой, а сама культура не способствовала их единению. После падения Рима раздробленность Европы сохранялась во множестве сменявших друг друга побед и поражений, экспансий и отступлений. Ранее та же динамика отмечалась в отношениях между греческими городами-государствами до утверждения власти македонцев, потом среди эллинистических царств Греции, Анатолии, Сирии и Египте, возникших после раздела недолговечной империи Александра. Доступные нам сведения о галльских племенах, о германских племенах за Рейном и о доримских италийских обществах обнажают в действии всю ту же парадоксальную логику.
В годы холодной войны государства Западной Европы составили коалицию во главе с США, чтобы воздвигнуть барьер сопротивления советской угрозе, почти не сопротивляясь при этом угрозе американской, которая с течением времени все усиливалась, хотя сама Европа тоже становилась сильнее, СССР слабел, а покровительство Америки уже не казалось столь необходимым.