Эдвард Хукер Дьюи – План питания «Без завтрака» и лечение голоданием (страница 3)

Помимо серьезной работы по устранению симптомов болезни, как многочисленных врагов жизни, есть еще и забота о том, какая запрещенная пища попадет в неработающие желудки, чтобы поддержать организм больного, пока его жизнь, кажется, находится в руках ее главного врага.

Всеобщее представление о болезни как о враге жизни – а не как о рациональном процессе лечения, безграничная вера в лекарства – как в средства противостояния болезни, проявляющейся в симптомах, делает профессиональный уход за больными самым серьезным из всех человеческих занятий и самым тяжелым, как для головы, так и для сердца самого врача.

С учетом всех этих тягостных условий я открыл офис в сфере, которая, казалось, была уже более чем занята людьми с большим опытом лечения людей в этом городе.

При всем моем армейском опыте я все еще имел смутное представление о том, как действует Природа при возникновении болезни у человека. То, что жизненные силы нуждаются в поддержке всей пищей, которую может переварить желудок больного, не вызывало у меня ни малейших сомнений. То, что медицина в какой-то мере помогает лечению болезней, я не мог подвергнуть сомнению.

Теперь мне предстояло заняться деятельностью, в которой, начиная с ухода за младенцем в его первых вздохах и заканчивая старостью в ее последних проявлениях, все ресурсы медицинской науки, разума, рассудка и самой души врача должны были быть задействованы в каждом тяжелом случае болезни и я должен был нести ответственность, измеряемую абсурдной верой в лекарства.

Я приступил к своим обязанностям с решимостью добиться профессионального успеха, уделяя самое пристальное внимание всем деталям лечения больных и работы с их друзьями, и почти полностью ограничил свои усилия только острыми случаями возникающих заболеваний. Никто из моих коллег не снискал лавров в лечении хронических заболеваний и, не веря в лекарства от них, я с опаской относился к гонорарам за неудачи, которые казались неизбежными.

И все же при самой кропотливой работе фортуна порой играла со мной самым бессердечным образом. В одно время четверо моих взрослых пациентов ожидали погребения в радиусе 800 метров. Поскольку все они были физически неполноценны и умерли после непродолжительной болезни, не могло возникнуть никаких сомнений в справедливости моего лечения, но смертельный исход был засчитан мне как врачебная неудача. Такие случаи была бы уничтожающими для моей карьеры, если бы не смертельные случаи, неизбежные для всех практикующих врачей.

Целых десять лет я посещал больных и давал им лекарства согласно книгам, но с гораздо меньшей силой рук и веры, чем любой из моих коллег, и всем моим больным было предписано принимать пищу, чтобы сохранить силы для борьбы с болезнью.

В лечении своих больных я применял только несколько видов лекарственных средств и они назначались с расчетом на получение благоприятных результатов, которые трудно было превзойти, но всегда приводили к разочарованию.

Я был достаточно невинен, чтобы верить, что свою большую лечебную практику можно создать только путем самых кропотливых и настойчивых усилий с моей стороны. Позже я обнаружил, что большая практика мало зависит от мастерства и образованности, проявленных в больничной палате. Один врач мог сразу заручиться большим количеством больных, потому что был женщиной, другой – потому что принадлежал к той или иной национальности, или же что-то в его личном, а не в профессиональном подходе, внушало большие надежды больным.

Во всех моих случаях острой болезни всегда наблюдалось истощение организма больных, сколько бы их ни кормили. И наоборот, при нормальном желании поесть, как бы мало их ни кормили, наблюдался подъем их общих жизненных сил. Я видел это только путем внешнего осмотра больных, то есть с помощью своих глаз. Но я видел и с помощью своей проницательности, что большую практику могли вести врачи, слишком невежественные, чтобы знать, что в медицинской науке, то есть в лечении больных, действуют определенные законы Природы.

Тогда я еще не осознавал всей глубины невежества людей в отношении того, что лечит болезни, не знал, что вера в лекарства так велика, так по-детски непосредственна даже у самых культурных, как и у невежественных людей. Я не так хорошо понимал, как позже, что сам врач должен обладать такой энергией веры в лекарственные препараты (materia medica), чтобы проявлять ее в каждой черте своего лица, во всем своем поведении – находясь в палатах больных.

С годами моя вера в лекарственные средства не усиливалась, но мне все же приходилось их применять, чтобы удовлетворить суеверные потребности людей. Моя лечебная практика, хотя и не достигала того, чего, казалось бы, заслуживала в результате затраченных на нее усилий, была достаточно велика, чтобы удовлетворить все потребности в прибыльном исследовании, если бы я был в состоянии думать и размышлять. Меня не утешало, что есть врачи, которые имеют гораздо большую практику, просто применяя лекарства, поскольку использование большого количества лекарств было прямым результатом гораздо большей посещаемости.

Теперь я понимаю, как не видел тогда, что победы Природы часто одерживаются вопреки отчаянным попыткам лечения, которое является просто варварским. И все же Природа настолько сильна, настолько настойчива в попытках исправить все свои ошибки, что она одерживает победу в подавляющем большинстве случаев, независимо от того, насколько сурово ее облагают средствами, которые мешают процессу естественного лечения больного. Подавляющее большинство тяжелобольных сто лет назад выздоравливали, несмотря на кровавые ланцеты (скальпели) и процедуры, которые сегодня являются варварством.

Глава II

Однажды меня вызвали в одну из семей беднейших из бедных, где я застал больного, который впервые в жизни заставил меня задуматься. Пациенткой оказалась бледная девушка-подросток, у которой в течение нескольких месяцев наблюдались проблемы с пищеварением и другие неприятности. Я обнаружил очень больную пациентку, настолько больную, что в течение трех недель она не могла выпить ни одного глотка воды, не принять ни одного лекарства. Когда, наконец, воду удалось выпить, моя пациентка стала выглядеть гораздо лучше, цвет лица был более ясным, и она казалась более сильной. Что касается языка, который вначале был сильно обложен, то улучшение было поразительным, дыхание, которое вначале было очень неприятным, стало гораздо менее отвратительным. Во всех отношениях пациентке было очень хорошо.

Я был так удивлен этим, что сразу же решил позволить продолжаться этой оздоровительной работе на условиях, установленных самой Природой. И так оно и происходило примерно до тридцать пятого дня, когда раздался призыв не к гробовщику, а к еде – призыв, ознаменовавший окончание болезни. Пульс и температура пришли в норму, а язык был чист, как язык младенца, кормящегося молоком матери.

До сих пор это был самый тяжелый случай болезни, который когда-либо выздоравливал, и, тем не менее, тело было истощено не больше, чем в других случаях столь же затяжной болезни, когда давали больше или меньше пищи и отсутствовала рвота. И все это с одной лишь водой для утоления жажды, пока не появилось истинное чувство голода и полное излечение!

Такого игнорирования медицинской веры и практики, накопленной мудрости и опыта всей истории медицины я еще не встречал. Если бы пациентка могла принимать и пищу и лекарства, а я запретил, и по воле случая наступила бы смерть, меня бы признали виновным в том, что я фактически довел пациента до смерти от голода. Кормите, кормите неважно больного или здорового, говорят все врачи, пишут все книги, чтобы поддержать силы или сохранить жизнь в теле, и все же Природа была достаточно абсурдна, чтобы игнорировать всю человеческую практику, выработанную опытом, и по-своему поддерживать жизненную силу, одновременно излечивая болезнь.

Я могу вспомнить множество случаев, когда из-за сильного отвращения к еде пациенты болели в течение многих дней и даже недель, не получая достаточного количества пищи для поддержания жизненных сил, но этот факт не вызывал у меня вопросов.

Этот случай произвел на меня столь глубокое впечатление, что я начал применять те же методы, что и в Природе, к другим пациентам, и с теми же результатами. Тело, конечно, истощалось во время болезни, но то же самое происходило с больными, которых кормили. Что касается лекарств, то ими полностью пренебрегали, за исключением случаев, когда нужно было облегчить боль, хотя большое количество лекарств было одинаково необходимо обоим группам больных. Но в действительности ни одно лекарство им не давалось, кроме как от боли и изредка в тех случаях, когда я имел основания думать, что весь пищеварительный тракт нуждается в общей очистке от нечистот. После этого высшая работа – лечение болезней – в моих руках стала делом рук только Природы.

В общей практике я смог осуществить план отказа от кормления, разрешив различные мясные бульоны или зерновые отвары, ни один из которых не может быть принят тяжелобольным в количестве, способном нанести вред. Отказавшись от приема молока, я смог обеспечить все необходимые Природе условия проведения голодания, одновременно удовлетворяя постоянно беспокоящихся друзей отварами и бульонами.