Эдвард Фредерик Бенсон – Ужас в ночи (страница 13)

– Доброе утро, Сэнди! Сегодня мы охотимся на зайцев, – объявил Джим. – Полагаю, их полно в ущельях выше по склону. Сможете собрать еще дюжину загонщиков?

– Охоты на зайцев здесь не будет, – тихо ответил Сэнди.

– Я дал вам распоряжение, – сказал Джим.

Сэнди повернулся к загонщикам и что‐то проговорил по-гэльски. В следующее мгновение двор опустел – все они прыснули вниз по склону в Ахналейш, лишь один ненадолго задержался, размахивая руками, – должно быть, подавал некий сигнал людям в деревне. Сэнди повернулся к нам и спросил:

– Где же теперь ваши загонщики, сэр?

На миг я испугался, что Джим его ударит. Тем не менее тот удержался и проговорил:

– Вы уволены.

Итак, об охоте на зайцев не могло быть и речи: у нас не осталось ни загонщиков, ни егеря, учитывая, что главный егерь Макларен взял отгул ради похорон матери. Джим, одновременно и разгневанный, и пораженный столь внезапным и дисциплинированным неповиновением, заявил, что готов поспорить: к завтрашнему утру они все вернутся. Тем временем почта, которая должна была прибыть к завтраку, до сих пор отсутствовала, хотя четверть часа назад Мейбл видела на дороге почтовую телегу. Потрясенный неожиданной мыслью, я бросился к краю склона, на котором стоял дом, и убедился, что моя догадка верна: почтовая телега возвращалась в деревню, не доставив нам писем.

Я вернулся в столовую. Дальше все пошло наперекосяк: хлеб подали черствый, молоко несвежее. Призванный к ответу Бакстон объяснил, что ни молочник, ни булочник не явились.

С точки зрения фольклора все это было восхитительно.

– К вашему сведению, в числе небылиц есть такая штука, как табу. Это значит, что никто не будет нас ничем снабжать, – объяснил я.

– Друг мой, полузнание хуже незнания, – заметил Джим, зачерпывая варенье.

Я рассмеялся.

– Ты злишься, потому что опасаешься поверить.

– Пожалуй, ты прав, – согласился Джим. – Но кто бы мог подумать, что в этом есть хоть доля истины… А, черт! Да не может такого быть! Заяц есть заяц.

– Если только он не твой кузен.

– Тогда я отправлюсь стрелять кузенов в одиночку, – заявил Джим.

В свете последовавших событий рад сказать, что мы его отговорили и вместо этого он отправился с Мэдж на реку рыбачить. А я, признаюсь, засел на все утро в густых кустах на краю крутого склона над Ахналейшем, вооружившись полевым биноклем, чтобы наблюдать за происходящим в деревне. Вид был почти как с аэростата: улица и выстроившиеся вдоль нее дома простирались передо мной, как карта.

Сначала были похороны – надо думать, матери Макларена, – на которых присутствовала, по-моему, вся деревня. После похорон люди не вернулись к работе, а продолжали гулять по улице, словно в день субботний. Сбившись в группки, они о чем‐то разговаривали. Время от времени группки распадались и перетекали одна в другую, но ни на поле, ни домой никто не уходил. Незадолго до обеда мне в голову пришла еще одна мысль, и я спустился, чтобы ее проверить. Все, кого я встречал, включая Сэнди, поворачивались ко мне спиной, а разговоры умолкали, едва я подходил ближе. Тем не менее наблюдалось некое движение, и скоро я понял его причину: люди не желали оставаться на улице, пока там нахожусь я, и прятались по домам.

В конце улицы стояла, судя по всему, та «чудесная лавка», о которой нам поведали вчера. Из открытой двери выглядывал ребенок. Я планировал что‐нибудь купить и завязать разговор, однако не успел дойти до лавки, как внутри показался мужчина, втащил ребенка внутрь, захлопнул дверь и запер ее на замок. Тщетно я стучал и звонил – изнутри доносился лишь детский плач.

Улица, еще недавно столь многолюдная, совершенно опустела. Не вейся над трубами дымок, можно было бы вообразить себя в давно заброшенной деревне. Стояла гробовая тишина, и все же я не сомневался, что из каждого дома за мной наблюдают недоверчивые, ненавидящие глаза, хотя в окнах не показывалось ни души. Мне стало жутковато. Знать, что за тобой наблюдают невидимые глаза, и без того не слишком приятно, а понимать, что эти глаза смотрят на тебя с ненавистью, и вовсе не внушает спокойствия. Поэтому я вернулся к себе на холм и снова засел в кустах. Улица вновь заполнилась людьми.

Мне сделалось не по себе. Табу явно вступило в силу и работало весьма эффективно, если учесть, что с тех пор, как Сэнди отдал приказ, к нам не приблизилась ни единая душа. Тогда какова же цель этих собраний и переговоров? Что еще нам грозит? День принес ответ.

Около двух часов совещания наконец завершились, и все разошлись, будто бы по своим делам, причем странным образом в деревне не осталось вовсе никого: женщины и дети тоже покинули ее группками по двое-трое. Придя к поспешному выводу, что они возвращаются к своей обычной работе, я наблюдал за ними без особого интереса. Какая‐то женщина с девочкой принялись собирать сухой вереск, что само по себе было вполне здравым занятием. Переводя бинокль с одной группки на другую, я вскоре обнаружил, что все они заняты одним делом: собирают сушняк на растопку. На растопку…

Тут мне в голову пришла невероятная догадка – поначалу смутная, затем все более очевидная. Спешно покинув свой наблюдательный пост, я отправился на реку, разыскал Джима и объяснил ему, что это все, по моему мнению, значит. Думаю, в результате он стремительно продвинулся по пути к вере в то, что фольклор очень даже может влиять на практическую жизнь. Так или иначе, уже четверть часа спустя мы с шофером на полной скорости мчались в Лэрг под предлогом покупки новой блесны местного производства.

Рассказывать о моих подозрениях дамам мы не стали – паника нам была ни к чему. Мы договорились, что вечером Джим подаст мне тайный знак. Если мои предположения оправдаются, он зажжет свечу на моем окне, и я увижу этот сигнал, возвращаясь в темноте из Лэрга.

Пока мы летели – иначе и не назовешь ход такого большого автомобиля – в Лэрг, я еще раз все обдумал. Несомненно, хворост и растопка предназначены для того, чтобы обложить наш дом и устроить пожар. Сделано это будет, конечно, под покровом темноты, когда мы все уляжемся спать. Джим согласился с моей интерпретацией; оставалось выяснить, согласится ли с ней полиция Лэрга, и именно ради этого я теперь мчался туда.

Едва оказавшись на месте, я немедленно изложил мою версию начальнику полиции, ничего не упустив и, думаю, не преувеличив. С каждым моим словом его лицо приобретало все более серьезное выражение.

– Да, сэр, вы правильно поступили, что приехали. Народ в Ахналейше самый суровый и дикий во всей Шотландии. Но от заячьей охоты вам в любом случае следует отказаться, – добавил он, берясь за телефонную трубку. – Я возьму пятерых людей, и мы отправимся с вами через десять минут.

План нашей кампании был очень прост: мы оставим автомобиль на удалении от Ахналейша и, если в окне моей комнаты будет знак, подкрадемся с разных сторон, чтобы окружить дом. Нетрудно будет пробраться незамеченными через растущие вокруг рощи и затаиться среди деревьев, чтобы наблюдать за укладкой хвороста и растопки. Мы дождемся того, кто попытается их поджечь. Если таковой появится, его сразу окликнут и возьмут на прицел.

Итак, около десяти часов вечера мы высадились и прокрались к дому. В окне моей комнаты горел свет. Кругом было тихо. Оружия у меня не было, и моя миссия исчерпывалась тем, чтобы разместить людей на выгодных позициях вокруг дома. После этого я вернулся к начальнику полиции, сержанту Дункану, занявшему пост на углу садовой изгороди, и мы принялись ждать.

Сколько времени продолжалось наше ожидание, сказать трудно, но чудилось, целую вечность. Время от времени ухала сова, порой кролик выскакивал из укрытия полакомиться вкусной травкой на газоне. Небо затянуло тучами, и на их фоне дом смотрелся черным пятном с полосками освещенных окон. Одна за другой эти полоски исчезли, на смену им зажглись окна наверху, а через некоторое время погасли и они. Дом затих и не подавал признаков жизни. Все произошло внезапно. Я услышал хруст гравия на тропинке, увидел свет фонаря, и Дункан прокричал:

– Не двигаться! Одно движение – и я стреляю! Ты у меня на прицеле.

Я засвистел в свисток, прибежали остальные полицейские, и менее чем через минуту все было кончено. Задержанный оказался Маклареном.

– Своей адской повозкой они убили мою мать, которая сидела, бедная душа, на дороге и никого не трогала! – заявил он, считая это достаточным основанием для того, чтобы сжечь нас заживо.

Попасть в дом удалось не сразу: заговорщики серьезно подошли к делу и замотали все окна и двери проволокой.

Хотя мы арендовали Ахналейш на два месяца, у нас не было желания сгореть дотла или расстаться с жизнью другим путем. Мы жаждали не расправы над главным егерем, а мира, бесперебойных поставок и загонщиков. Поэтому мы были готовы отказаться от охоты на зайцев и отпустить Макларена. Состоявшийся на следующее утро совет урегулировал эти вопросы, и на протяжении последующих двух месяцев отношения между нами оставались самыми что ни на есть дружескими, а обстановка – исключительно приятной.

Но если кто‐нибудь еще сомневается, как Джим, что небылицы могут влиять на практическую жизнь, предлагаю этому человеку отправиться в Ахналейш поохотиться на зайцев.

Как страх покинул длинную галерею