Эдвард Делбок – Искусственный мир (страница 3)

— Через двадцать лет будет поздно, — сказал Артём.

— Поздно для чего?

Артём не ответил. Он не мог объяснить. Как объяснить человеку с вечной улыбкой и ROI в глазах, что каждый день без настоящего ИИ — это ещё один день, в котором мать кого-то умирает от ошибки? Ещё один день, в котором чей-то отец тонет в бутылке? Ещё один день, в котором мир остаётся несовершенным, жестоким и необратимым?

Он не мог. И перестал пытаться.

Вместо этого он стал работать по ночам.

Квартира Артёма была однокомнатной, находилась на предпоследнем этаже панельной девятиэтажки и имела два достоинства: дешёвая аренда и розетки. Всё остальное — обшарпанные стены, текущий кран, вид на промзону — не имело значения. Артём спал на раскладном диване четыре-пять часов в сутки, ел то, что можно было приготовить за пять минут или заказать с доставкой, и проводил каждую свободную минуту за тремя мониторами, стоявшими на столе, который он собрал из двух кухонных.

Здесь, в этой квартире, пахнувшей пылью и растворимым кофе, он строил то, что не мог строить в «НейроТех».

Он называл это «Проект М» — от слова «мечта». Тот самый файл «мечта.txt» до сих пор лежал где-то в глубине жёсткого диска — Артём не искал его, но знал, что он там, как человек знает, что где-то в ящике стола лежит фотография умершей матери. Не нужно смотреть, чтобы помнить.

Проект М начинался с вопроса: Что нужно, чтобы создать настоящий, сильный, сверхчеловеческий искусственный интеллект?

Артём разбил задачу на подзадачи. Подзадачи — на под-подзадачи. Каждую записал, каждой присвоил приоритет, каждую связал с остальными сетью зависимостей. На стене над его столом висела распечатка — огромная, два на полтора метра, — на которой были сотни прямоугольников, соединённых стрелками. Это выглядело как схема метро города, в котором живут двадцать миллионов человек. Или как нейронная сеть, нарисованная от руки.

Гости, если бы они были, решили бы, что он сумасшедший. Гостей не было.

Он работал над архитектурой. Существующие подходы — трансформеры, диффузионные модели, reinforcement learning — были мощными инструментами, но они не решали главную проблему: масштабирование интеллекта. Можно было увеличить модель в десять раз, в сто раз, в тысячу — и получить более качественные ответы, более гладкий текст, более точные предсказания. Но не получить понимание. Не получить сознание. Не получить волю.

Артём считал, что проблема — в самом подходе. Все существующие системы ИИ проектировались людьми. Люди решали, какая будет архитектура, сколько слоёв, какая функция потерь, какие данные. А потом система обучалась в рамках, которые ей задали. Она могла быть сколь угодно мощной — но она никогда не могла выйти за пределы этих рамок.

Для создания настоящего разума нужен был ИИ, который сам проектирует себя.

Рекурсивное самосовершенствование. Система, которая:

Анализирует собственную архитектуру.

Находит её ограничения.

Проектирует улучшенную версию.

Создаёт эту улучшенную версию.

Передаёт ей управление.

Новая версия повторяет цикл.

Каждая итерация — умнее предыдущей. Каждая итерация — лучше понимает собственные ограничения и способы их преодоления. Экспоненциальный рост интеллекта. Не линейный, не логарифмический — экспоненциальный.

Идея была не нова. О рекурсивном самосовершенствовании писали ещё в шестидесятых. Но никто не знал, как это реализовать. Проблема была в «первом семени» — в начальной системе, достаточно умной, чтобы запустить цикл. Слишком глупая система не сможет улучшить себя. Слишком умная — уже не нуждается в улучшении. Нужно было найти золотую середину, точку, из которой возможен взлёт.

Артём искал эту точку. Каждую ночь, после восьми часов в «НейроТех», он приходил домой, варил кофе, садился за мониторы и искал. Пробовал одну архитектуру — не работала. Пробовал другую — лучше, но всё равно не то. Третью, четвёртую, десятую, сотую.

Годы шли.

Он не замечал.

Ему было тридцать два, когда он встретил Лину.

Она пришла в «НейроТех» на должность консультанта по нейробиологии — компания запускала проект по нейроинтерфейсам, и им нужен был кто-то, кто понимает мозг не как метафору для нейросетей, а как реальный биологический объект.

Лина Ковач. Тридцать лет. Короткие тёмные волосы, очки в тонкой оправе, привычка говорить быстро и точно, как будто каждое слово стоило денег и она не собиралась переплачивать. Она была нейробиологом из Института мозга, автором двух десятков статей о нейропластичности, и первым человеком за долгое время, который смог удержать внимание Артёма дольше пяти минут.

Это произошло на совещании. Сергей Валентинович представлял новый проект, рисовал графики на доске, говорил «я вас слышу» каждому, кто открывал рот. Лина сидела через два стула от Артёма и слушала с выражением, которое он не сразу опознал: вежливый скептицизм. Когда Сергей Валентинович закончил, она подняла руку и сказала:

— То, что вы описываете, не сработает. Вы моделируете мозг как статическую сеть, но мозг — это динамическая система. Он постоянно перестраивается. Нейроны рождаются и умирают, синапсы усиливаются и ослабевают, целые области коры перераспределяют функции. Ваша модель не учитывает нейропластичность вообще. Это всё равно что строить модель океана и забыть про волны.

Сергей Валентинович улыбнулся.

— Я тебя слышу, Лина. Давай обсудим это после совещания.

— Давайте обсудим сейчас, — сказала Лина. — Потому что если мы пойдём по этому пути, мы потратим полгода и восемь миллионов рублей на то, что я могу сказать за пять минут: это тупик.

Артём впервые за несколько лет едва заметно улыбнулся.

После совещания он подошёл к ней в коридоре. Он не знал, как начать разговор с человеком — это было навыком, который он никогда толком не развивал, — поэтому начал так:

— Вы правы. Модель Сергея Валентиновича — мусор. Но нейропластичность — это только часть проблемы. Настоящая проблема — в отсутствии механизма самореференции. Мозг не просто перестраивается — он знает, что перестраивается. У него есть модель самого себя.

Лина остановилась, повернулась, посмотрела на него — и он увидел в её взгляде то же выражение, которое было у него самого, когда он впервые наткнулся на статью об ИИ. Любопытство. Не вежливое, не поверхностное — настоящее. Жгучее.

— Вы Артём Вельский, — сказала она. — Я читала вашу кандидатскую. Вы пишете о самомодифицирующихся системах так, будто они уже существуют.

— Они будут существовать, — сказал Артём. — Скоро.

— Насколько скоро?

Он не ответил. Он и сам не знал.

Они стали разговаривать. Каждый день — в обеденный перерыв, в курилке, по дороге от метро до офиса. Лина рассказывала о мозге — о том, как нейроны общаются, как память формируется и разрушается, как сознание возникает из хаоса электрических импульсов. Артём рассказывал о нейросетях — о том, что они могут и чего не могут, о стене, в которую упирается масштабирование, о мечте, которую он не называл мечтой.

Лина слушала. Она не кивала с пустыми глазами, не говорила «интересно» тоном, означающим «мне всё равно». Она спорила. Задавала вопросы, на которые у него не было ответов. Указывала на ошибки в его рассуждениях. Предлагала альтернативы.

Впервые за десятилетие Артём почувствовал, что рядом есть кто-то, кто говорит с ним на одном языке. Не на языке программирования — на языке одержимости.

Лина была одержима мозгом так же, как Артём — искусственным интеллектом. Она видела в мозге не просто орган — она видела в нём главную загадку вселенной. Полтора килограмма серого вещества, которые каким-то образом порождают Шекспира, теорию относительности, любовь, страх, весь человеческий мир — и мы до сих пор не понимаем, как.

Между ними возникло что-то. Не роман — для романа нужны были слова и жесты, которых ни один из них не умел. Не дружба — слишком много электричества в воздухе между ними. Что-то среднее. Что-то, у чего нет названия в человеческом языке, но есть аналог в физике: резонанс. Два объекта, колеблющиеся на одной частоте, усиливают друг друга.

Но Артём, при всём своём интеллекте, при всей глубине понимания систем и структур, не понимал одного: что Лина — не идея, не проект, не задача. Она — живой человек. И живому человеку нужно не только резонировать. Нужно присутствовать.

А Артём присутствовал только в одном месте: в своей голове.

Ему было тридцать четыре, когда всё изменилось.

Он сидел в своей квартире — было три часа ночи, за окном шёл дождь, на столе стоял остывший кофе, — и смотрел на экран. На экране были формулы. Он выводил их последние два месяца, заполняя тетрадь за тетрадью, стирая и переписывая, проверяя и перепроверяя. Но сейчас, в три часа ночи, уставший, с гудящей головой и сухими глазами, он вдруг увидел то, чего не видел раньше.

Это было похоже на то, как смотришь на стереограмму — хаотичный узор, бессмысленное мельтешение точек, — и вдруг, когда глаза расфокусируются, из хаоса выступает объёмный образ. Трёхмерный. Ясный. Очевидный. И ты думаешь: Как я мог этого не видеть? Оно же всегда было здесь.

Квантовые нейроморфные процессоры.

Не как замена обычным — как другой тип вычислений. Квантовая суперпозиция позволяла нейросети находиться во множестве архитектурных конфигураций одновременно. Не перебирать варианты один за другим, а существовать во всех сразу — и выбирать лучший путём декогеренции. Квантовая запутанность позволяла частям системы обмениваться информацией мгновенно, без задержек. А нейроморфная архитектура обеспечивала то, чего не могли обычные квантовые компьютеры: аналоговую пластичность, способность плавно перестраивать связи, как это делает мозг.