Эдвард Делбок – Искусственный мир (страница 2)

Школа стала фоном. Он ходил туда, потому что так было положено, сидел на задней парте, решал задачи за первые пять минут урока и остальные сорок думал о коде. Учителя считали его странным: умный, но отстранённый. На родительские собрания никто не ходил — отец к тому моменту уже не понимал, в каком классе учится сын.

Одноклассники оставили его в покое после нескольких неудачных попыток втянуть в разговор. Артём не был грубым — он просто не знал, как разговаривать с людьми. С машинами было проще: у них был интерфейс, документация, предсказуемая реакция. Люди были хаосом. Они говорили одно, думали другое, делали третье. Они врали, менялись, противоречили сами себе. Они были ненадёжны. А ненадёжность Артём ненавидел больше всего на свете — потому что именно ненадёжность убила его мать.

Искусственный интеллект вошёл в его жизнь, когда ему было пятнадцать. Как и компьютер — через случайность, которая была неизбежностью.

Он наткнулся на статью в интернете. Какой-то научно-популярный сайт, яркие картинки, крупные заголовки: «Может ли машина думать? Пять фактов об искусственном интеллекте, которые вас удивят». Обычный кликбейт. Артём нажал от скуки — и не мог оторваться четыре часа.

Не от этой статьи, конечно. Статья была поверхностной, глупой даже. Но в ней были ссылки. А в ссылках — другие ссылки. А в тех — научные работы, лекции, видеозаписи конференций. Артём провалился в кроличью нору и не захотел выбираться.

Тьюринг. Маккарти. Минский. Хинтон. Бенджио. Он читал всё, что находил: от классических трудов по символьному ИИ до новейших работ по глубоким нейросетям. Половину он не понимал — не хватало математики. Он стал учить математику. Линейная алгебра, теория вероятностей, математический анализ, дискретная оптимизация — учебники находил в сети, задачи решал в тетрадке по ночам, проверял себя по утрам. К шестнадцати годам он знал университетскую программу по математике лучше большинства студентов.

Но математика была инструментом, а не целью. Целью был разум.

Артём не мог перестать думать о нём. Что такое разум? Откуда он берётся? Почему двадцать миллиардов нейронов, соединённых синапсами, порождают сознание — а двадцать миллиардов транзисторов, соединённых проводниками, нет? Или порождают — но мы не умеем это увидеть? Где граница между сложной программой и разумным существом? Есть ли она вообще?

И главный вопрос — тот, который пульсировал под всеми остальными, как подземная река: Можно ли создать разум, который не совершает ошибок?

Не просто программу, которая правильно считает. Не нейросеть, которая распознаёт лица или генерирует текст. А настоящий, полноценный, совершенный интеллект. Такой, который видит все последствия каждого действия. Который не путает дозировку. Который не пропускает мелочей. Который не ломается под давлением, не сдаётся, не прячется в бутылку, когда жизнь становится невыносимой.

И ещё одна мысль — тогда, в пятнадцать, она была смутной, неоформленной, больше чувством, чем идеей. Но она уже была:

А что, если такой разум сможет создать мир? Мир, где ошибки можно исправить. Где можно вернуться назад. Где мама не умирает в четверг.

Он записал эту мысль в текстовый файл на рабочем столе. Назвал файл «мечта.txt». Файл содержал одну строку:

«Создать мир без необратимых ошибок».

Он не открывал этот файл годами. Но и не удалял.

В университет Артём поступил в семнадцать, на факультет компьютерных наук. Поступил легко — олимпиады по математике и программированию обеспечили ему бюджетное место без экзаменов. Переехал в общежитие, оставив отца в квартире, которая к тому моменту пропахла табаком и запустением так глубоко, что запах впитался в стены и не выветривался, сколько ни открывай окна.

Прощание было коротким. Отец стоял в дверях, опираясь на косяк, — худой, жёлтый, с красными прожилками в белках глаз. Он сказал: «Ну, давай, сынок. Учись». Артём кивнул, подхватил рюкзак и пошёл к остановке. Он не обернулся. Он знал, что если обернётся, то увидит не отца, а то, во что отец превратился, — и тогда ему придётся что-то с этим делать. А он не мог. Ему было семнадцать лет, он весил шестьдесят килограммов, и у него не было сил тащить на себе ещё одну сломанную жизнь.

Он уехал и не вернулся. Через два года бабушка позвонила и сказала, что отец попал в больницу с циррозом. Через полгода она позвонила снова и сказала, что его выписали. Через год — что он снова в больнице. Артём слушал, говорил «угу», «понял», «держите меня в курсе» — и возвращался к коду.

Он не был жестоким. Он был онемевшим. Место, где раньше жили чувства к отцу — любовь, жалость, злость, обида, — затянулось рубцовой тканью, плотной и нечувствительной. Он знал, что это нездорово. Он не мог это изменить. Он мог только работать.

В университете всё стало одновременно лучше и хуже. Лучше — потому что впервые в жизни его окружали люди, которым было интересно то же, что и ему. Профессора, которые говорили на его языке. Лаборатории, в которых стояли настоящие серверы, а не поцарапанный ноутбук с неработающей клавишей «Ё». Хуже — потому что он быстро понял, что даже здесь он другой.

Однокурсники учились, чтобы получить диплом, устроиться на хорошую работу, зарабатывать деньги. Они ходили на вечеринки, влюблялись, ссорились, мирились, пили пиво — Артём не пил, никогда, ни капли, даже запах алкоголя вызывал у него рвотный рефлекс — и жили жизнью, которая казалась ему бессмысленной тратой единственного невосполнимого ресурса: времени.

Артём не ходил на вечеринки. Он сидел в лаборатории и читал. Учебники, статьи, препринты, диссертации. Он читал всё, что выходило в области искусственного интеллекта, — на русском, на английском, на китайском (он выучил китайский за полтора года, потому что лучшие работы по нейроморфным чипам публиковались в Шанхае).

На втором курсе он начал работать над собственными исследованиями. К третьему — опубликовал первую научную статью. Тема: «Рекуррентные архитектуры с адаптивной глубиной: к вопросу о динамическом самоструктурировании нейронных сетей». Статью приняли в журнал, который читали сотни исследователей по всему миру. Артёму было девятнадцать лет.

Научный руководитель, профессор Белозёров — грузный мужчина с седой бородой и привычкой жевать колпачок ручки во время разговора, — вызвал его к себе после публикации.

— Вельский, — сказал он, — ты понимаешь, что ты написал?

Артём не понял вопроса.

— Вы описываете нейросеть, которая сама решает, сколько у неё должно быть слоёв. Сама меняет свою архитектуру в процессе обучения. Ты понимаешь, куда это ведёт?

— К более эффективному обучению, — ответил Артём.

— К самомодификации, — сказал Белозёров. — Система, которая меняет собственную структуру, — это не просто нейросеть. Это зародыш чего-то другого. Ты это понимаешь?

Артём понимал. Лучше, чем кто-либо. Именно поэтому он это и написал.

Белозёров смотрел на него долго — жевал колпачок, щурился, словно пытался прочитать что-то, написанное мелким шрифтом на изнанке артёмовских зрачков.

— Будь осторожен, — сказал он наконец. — Не с кодом. С собой. Я видел таких, как ты. Вы горите так ярко, что забываете, что вы из плоти, а не из кремния. И однажды перегораете.

Артём поблагодарил его и ушёл. Совет был хороший. Артём не собирался ему следовать.

К двадцати трём годам Артём окончил магистратуру, защитил кандидатскую — самый молодой кандидат наук на факультете за последние двадцать лет — и устроился в «НейроТех», крупнейшую в стране компанию по разработке систем искусственного интеллекта.

Он пришёл туда с горящими глазами. «НейроТех» занимались передовыми исследованиями: обработка естественного языка, компьютерное зрение, робототехника, автономные системы. У них были ресурсы, которых у Артёма никогда не было: кластеры серверов с тысячами GPU, терабайты данных, команды инженеров и учёных. Он думал: Здесь я смогу.

Ему потребовалось полтора года, чтобы понять: не сможет.

«НейроТех» не интересовал настоящий искусственный интеллект. Их интересовала прибыль. Они разрабатывали чат-ботов для банков, системы рекомендаций для интернет-магазинов, алгоритмы таргетированной рекламы. Всё это называлось «искусственным интеллектом» в пресс-релизах и на презентациях для инвесторов, но Артём знал, что это не интеллект. Это статистика. Очень сложная, очень дорогая, очень эффективная статистика — но всего лишь статистика. Математические функции, аппроксимирующие закономерности в данных. Никакого понимания. Никакого сознания. Никакого разума.

Он пытался говорить об этом. На совещаниях, в курилках (сам не курил, но ходил туда ради разговоров — единственная форма социализации, которую он мог терпеть), в электронных письмах руководству. Он писал докладные записки, предлагал направления исследований, рисовал схемы на досках. Его слушали, кивали, говорили «интересно», «подумаем», «давайте вернёмся к этому позже» — и возвращались к чат-ботам.

Начальник его отдела, Сергей Валентинович — лысый человек с вечной улыбкой и привычкой начинать каждое предложение со слов «я тебя слышу», — однажды усадил его напротив и объяснил ситуацию:

— Артём, я тебя слышу. Ты хочешь создать настоящий ИИ. Сильный ИИ. AGI. Я понимаю. Но ты пойми — мы коммерческая компания. Наши инвесторы хотят видеть ROI. Знаешь, что это такое? Return on investment. Возврат инвестиций. Они вкладывают деньги и хотят получить больше денег. Не разум, не сознание, не философские вопросы — деньги. И мы даём им деньги. А твои идеи… — он сделал паузу, подбирая слова, — …твои идеи прекрасны. Правда. Но они не монетизируются. Пока не монетизируются. Может быть, через десять лет. Через двадцать. Но не сейчас.