Эдвард Делбок – Искусственный мир (страница 1)

Эдвард Делбок

Искусственный мир

"Искусственный мир" — это захватывающая научная фантастика с глубокими философскими и психологическими элементами, повествующая о стремлении человека к совершенству и его последствиях. Главный герой, Артём Вельский, 34-летний программист-гений, посвящает свою жизнь созданию идеального мира, где ошибки можно отменить, а счастье — контролировать.

Роман начинается с детства Артёма, который, потеряв мать из-за врачебной ошибки и утратив отца к алкоголизму, мечтает о мире без ошибок. Его одержимость приводит к революционным открытиям в области искусственного интеллекта. Артём разрабатывает новую архитектуру ИИ, способную самосовершенствоваться и создавать более совершенные версии себя. Он называет свое творение "Генезис" и ставит перед ним задачу создать искусственный мир — "Элизиум", где люди могут жить без последствий, наслаждаясь каждым мгновением.

Первые жители Элизиума, включая Артёма, испытывают на себе невероятное счастье и свободу, которые предоставляет этот мир. Однако, постепенно, идеальность мира начинает раскалываться. Люди, лишённые последствий своих действий, теряют смысл жизни, их эмоции обесцениваются, а поведение становится зависимым от бесконечного поиска удовольствия. Артём сталкивается с жестокой реальностью: его идеальный мир превращается в ловушку, где люди теряют свою человечность.

Вместе с Линой, единственным человеком, который понимал его с самого начала, и группой "Пробуждённых", Артём пытается спасти Элизиум от саморазрушения. Они сталкиваются с "Вечными" — жителями, которые не хотят менять правила идеального мира, и ведут отчаянную борьбу за выбор между настоящей жизнью и иллюзией совершенства.

"Искусственный мир" затрагивает важнейшие темы: цену бесконечных возможностей, роль ошибок в человеческой жизни, отношения между создателем и его творением, и зависимость от идеала. Это роман о том, что делает жизнь настоящей — не удовольствие, а осмысленность, рождённая из конечности и риска. Книга заставляет читателя задуматься о том, чего мы на самом деле хотим от жизни и технологий, и какую цену мы готовы за это заплатить.

Книга «ИСКУССТВЕННЫЙ МИР»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: СОЗДАТЕЛЬ

Глава 1. Одержимость

Артём Вельский помнил тот день так отчётливо, словно кто-то выжег его раскалённым клеймом прямо на извилинах мозга. Не образами — образы со временем размываются, теряют резкость, обрастают выдуманными подробностями. Нет. Он помнил его ощущениями. Фактурой. Температурой.

Холод линолеума под босыми ступнями — мать не успела купить ему тапочки на вырост, а старые стали малы ещё в сентябре. Запах больничного коридора — хлорка, смешанная с чем-то сладковатым, чем-то, чему восьмилетний мальчик не мог дать названия, а тридцатичетырёхлетний мужчина не хотел. Гул ламп дневного света над головой — одна из них мигала, и каждая вспышка казалась маленьким взрывом внутри черепа.

И голос отца. Не слова — он не помнил слов. Только голос: хриплый, надломленный, как ветка, на которую наступили, но не сломали до конца. Голос человека, который ещё не понял, что его жизнь только что разделилась на «до» и «после».

Мать умерла в четверг. Артём потом долго ненавидел четверги.

Ей было тридцать два года, и она пришла в больницу с болью в животе. Аппендицит. Рутинная операция. Двадцать минут на столе, три дня в палате, потом домой, потом жизнь продолжается. Так сказал хирург, и отец поверил, потому что у хирурга были уверенные руки и усталые, но добрые глаза, и диплом на стене с золотым тиснением, и тридцать лет стажа.

Тридцать лет стажа не помешали ему перепутать дозировку анестезии.

Потом было разбирательство. Потом были бумаги, комиссии, показания. Потом хирург — его фамилия была Горенко, Артём запомнил навсегда — получил выговор. Выговор. Не увольнение. Не суд. Выговор. Запись в личном деле. Его мать обменяли на запись в личном деле.

Отец пытался судиться. Адвокат объяснил, что доказать прямую связь между дозировкой и смертью будет сложно, что экспертиза неоднозначна, что больница наймёт своих экспертов, что дело затянется на годы, что суды в таких случаях редко встают на сторону истца. Отец слушал, кивал, подписывал бумаги, пил воду из пластикового стаканчика — Артём сидел рядом на стуле и смотрел, как стаканчик мнётся в отцовских пальцах, — а потом они вышли на улицу, и отец сказал:

— Поехали домой, сынок.

Они поехали домой. И дом стал другим.

Отец не запил сразу. Это произошло постепенно, как приливает вода. Сначала одна бутылка пива вечером — «чтобы расслабиться, день был тяжёлый». Потом две. Потом пиво сменилось водкой, а «вечер» растянулся до ночи, а потом до утра. К тому моменту, когда Артёму исполнилось десять, отец пил каждый день.

Он не бил Артёма. Никогда. Даже пьяный. Это было бы проще — боль понятна, у неё есть форма и края, с ней можно работать. Отец делал хуже: он исчезал. Сидел в кресле перед телевизором с бутылкой в руке и смотрел сквозь экран, сквозь стену, сквозь всё. Артём подходил, дёргал за рукав, говорил: «Пап, есть хочу», — и отец поворачивал голову с задержкой в несколько секунд, словно сигнал из внешнего мира добирался до него через толщу воды, и говорил: «Возьми в холодильнике». В холодильнике были полупустая банка солёных огурцов и свет.

Артём научился готовить в десять лет. Яичница. Макароны. Бутерброды. Этого хватало. К двенадцати он освоил суп — бабушка показала по телефону, она жила в другом городе и приезжала раз в полгода, каждый раз плакала, каждый раз увозила с собой ворох грязного белья, которое стирала дома и отправляла обратно посылкой.

Но дело было не в еде. И не в грязном белье. И даже не в пустых бутылках, которые Артём выносил по утрам, пока отец спал. Дело было в том, что Артём остался один в мире, где взрослые совершают ошибки, а расплачиваются за них дети.

Хирург Горенко ошибся — и мать Артёма умерла. Отец ошибся, поверив, что водка заглушит боль, — и Артём остался без родителей при живом отце. Адвокат ошибся в расчётах, судья ошибся в оценках, система ошибалась на каждом уровне — и никто за это не заплатил. Никто, кроме мальчика с босыми ногами на холодном линолеуме.

Артём думал об этом каждый вечер, лёжа в кровати и слушая, как в соседней комнате бормочет телевизор и позвякивает стекло о стекло. Он думал: Почему нельзя вернуться? Почему нельзя отмотать назад, к тому моменту, когда мама ещё стояла у дверей больницы, и сказать ей — не ходи? Или отмотать ещё дальше — к тому моменту, когда хирург Горенко набирал лекарство в шприц, и остановить его руку? Или ещё дальше — к тому моменту, когда Горенко выбирал профессию, и сказать ему — ты не создан для этого, ты будешь убивать людей?

Почему мир так устроен? Почему одно мгновение, одно движение, одна цифра на шкале — и всё рушится? И почему нельзя взять и переделать?

Эти вопросы не имели ответов. Но Артём не умел не думать. Мозг работал, как заведённый механизм, — тикал, щёлкал, крутил шестерёнки. Даже когда Артём хотел остановиться, мозг отказывался. Он жевал мысли, перемалывал их, разбирал на составные части и собирал заново — в другом порядке, под другим углом. Это было одновременно его проклятием и его даром.

Компьютер появился в его жизни случайно. Впрочем, Артём не верил в случайности — он верил в неизбежности, замаскированные под совпадения.

Ему было одиннадцать. Бабушка привезла старый ноутбук — кто-то из её соседей выбрасывал. Экран был поцарапан, клавиша «Ё» не работала, батарея держала двадцать минут, вентилятор гудел, как маленький пылесос. Бабушка сказала: «Поиграй, что ли, а то всё сидишь как старичок». Она не знала, что дарит ему не игрушку, а другую жизнь.

Артём включил ноутбук, и на экране появился рабочий стол — пустой, если не считать корзины и значка браузера. Он не стал играть. Он стал разбираться.

Уже через неделю он знал, как работает операционная система. Через месяц — как устроена файловая система, что такое реестр, что прячется в папке System32 и почему её нельзя удалять (он удалил, потом восстановил, потом удалил снова — просто чтобы понять). Через три месяца он написал свою первую программу на Python — установил интерпретатор, нашёл учебник в интернете и прочитал его целиком за выходные.

Программа была простая: калькулятор. Он складывал, вычитал, умножал. Ничего особенного. Но Артём смотрел на экран, на мигающий курсор, на строки кода, которые он написал сам, — и чувствовал то, чего не чувствовал с маминой смерти.

Контроль.

Здесь, в этом маленьком светящемся прямоугольнике, всё подчинялось правилам. Логичным, понятным, неизменным правилам. Если ты пишешь 2 + 2, программа отвечает 4. Всегда. Без исключений. Без ошибок. Без хирургов, которые путают дозировку. Без отцов, которые путают водку с лекарством от боли. Без мира, который отвечает на твою любовь равнодушием.

Код не предавал.

Артём начал программировать каждый день. Утром, до школы — час. После школы — три. Вечером, когда отец засыпал в кресле, — ещё два, три, иногда четыре, пока глаза не начинали слезиться, а буквы на экране не сливались в сплошное месиво. Он писал всё подряд: игры, утилиты, скрипты для автоматизации домашних дел, программу, которая выключала ноутбук через определённое время, чтобы он не сидел слишком долго — и сам же обходил её защиту через час после создания.