Эдвард Делбок – Искусственный мир (страница 16)

Он не звонил ей три года. Три года. С того дня, когда она стояла у дверей «НейроТеха» и протянула визитку. *«Когда будешь готов рассказать — позвони».*

Он нажал «вызов». Гудки. Один. Два. Три. Четыре.

Он уже хотел сбросить — *она не ответит, зачем бы ей отвечать, три года тишины, я бы сам не ответил* — когда на пятом гудке раздался щелчок.

— Алло?

Её голос. Он помнил его — быстрый, точный, как каждое слово стоит денег. Но сейчас в нём было что-то ещё. Настороженность?

— Лина, — сказал он. — Это Артём. Вельский.

Пауза. Длинная. Три секунды. Пять.

— Артём, — повторила она. Не вопрос — констатация. Как будто проверяла слово на вкус. — Три года.

— Я знаю.

— Ты живой?

— Да.

— Это уже хорошо.

Снова пауза. Артём сжимал телефон так, что пальцы побелели. Он не знал, что говорить. Он мог спроектировать квантовый процессор, написать миллион строк кода, создать ИИ, превосходящий человеческий разум, — но не мог сказать женщине по телефону три простых слова: *Мне нужна помощь*.

— Лина, — сказал он. — Я… я готов рассказать.

Тишина. Он слышал её дыхание — ровное, спокойное. Нейробиолог. Привыкла к неожиданностям.

— Где ты? — спросила она.

Он назвал адрес. Промзона. Заброшенный авиазавод. Ангар номер четыре.

— Я буду через час, — сказала она. И повесила трубку.

Артём сидел с телефоном в руке и смотрел на погасший экран. За стеклом отражалось его лицо — худое, бородатое, с горящими глазами. Лицо человека, который только что вернулся из рая и собирается позвать туда других.

За его спиной, в дальнем конце ангара, белая капсула стояла с открытой крышкой, как раскрытая ладонь.

Генезис-7 молчал. Серверы гудели. Криостат жужжал. Мир ждал.

Глава 4. Цена мечты

# Глава 4. Цена мечты

---

Она приехала не через час. Через сорок три минуты.

Артём знал это, потому что смотрел на часы. Он смотрел на часы непрерывно с того момента, как повесил трубку, — и не мог понять, почему время тянется так медленно. За последние девять лет он привык не замечать времени: оно проносилось мимо, как пейзаж за окном скоростного поезда, — неразличимое, несущественное. Дни складывались в недели, недели в месяцы, месяцы в годы, и всё это было фоном, декорацией для единственного, что имело значение: работы.

Но сейчас сорок три минуты тянулись, как расплавленное стекло.

Он потратил их на уборку. Это было смешно — и он понимал, что это смешно, — но не мог остановиться. Убрал со стола пустые упаковки от лапши. Сложил разбросанные тетради в стопку. Заправил раскладную кровать — впервые за несколько месяцев. Подмёл пол вокруг рабочей станции — бетонный пол, который невозможно было сделать чистым, как невозможно было сделать чистым его прошлое, но он всё равно подмёл.

Потом остановился посреди ангара и посмотрел вокруг.

Восемьсот квадратных метров. Серверные стойки вдоль левой стены — двенадцать, плюс ещё восемь, которые добавил Генезис-7. Сборочный комплекс — в центре, за защитным ограждением. Криостат — в дальнем углу, обвешанный трубами и кабелями, как новогодняя ёлка — уродливая, металлическая новогодняя ёлка. Капсула — белая, гладкая, инородная, как космический корабль, приземлившийся в гараже. Рабочая станция — три монитора, кресло, стол. Раскладная кровать, холодильник, микроволновка. Его жизнь — вся, целиком, от края до края, — умещалась в этом пространстве.

*Что она подумает?*

Мысль была неожиданной. Артём не привык думать о том, что думают другие. Это было нерелевантно — так он объяснял себе. Нерелевантно для задачи. Нерелевантно для «Генезиса». Нерелевантно для мира, который он строил.

Но сейчас Лина ехала сюда, и вопрос *что она подумает* стучался в голову настойчиво и раздражающе, как муха в стекло.

*Она подумает, что я сумасшедший.*

Он посмотрел на себя. Джинсы — те же, что носил последние три недели. Футболка — серая, растянутая, с пятном от растворителя на груди. Ноги босые — он ходил по ангару босиком, привычка, приобретённая незаметно. Борода — нечёсаная. Волосы — хвост, перехваченный аптечной резинкой.

Он выглядел как бездомный, который захватил промышленный ангар.

*Ладно*, — подумал он. — *Она или поймёт, или нет. Я не могу это контролировать.*

Контроль. Ирония. Он создал мир, в котором *всё* можно контролировать, — и не мог контролировать собственный внешний вид.

Стук в дверь.

Не стук — скрежет. Ангарные ворота были тяжёлыми, металлическими, и открывались с трудом. Артём подошёл, потянул створку. Дневной свет ударил в глаза — яркий, беспощадный, он отвык от дневного света.

Лина стояла на пороге.

---

Она изменилась. И не изменилась.

Волосы — те же, короткие, тёмные. Очки — другие, в более тонкой оправе, почти невидимые. Она стала чуть старше — тридцать четыре, посчитал Артём автоматически, — но это было не «старше» в смысле увядания, а «старше» в смысле *уплотнения*. Черты лица стали определённее, взгляд — спокойнее, осанка — увереннее. Она была в джинсах, кроссовках и тёмно-синей куртке, и держала в руке бумажный пакет.

Она смотрела на него. Долго. Без слов. Её глаза — карие, за стёклами очков — двигались по его лицу, как сканер, считывая данные. Нейробиолог. Она видела всё: потерю веса, круги под глазами, нездоровый цвет кожи, запавшие щёки, выступающие скулы. Она видела, как он держит руки — вдоль тела, чуть напряжённо, как будто не знает, куда их деть. Видела босые ноги на холодном бетоне. Видела пятно от растворителя на футболке.

Она видела всё. И молчала.

Артём тоже молчал. Он не знал, что говорить. Три года назад он ушёл — молча, с коробкой в руках, не обернувшись. Какие слова могут перекрыть три года молчания? Какое «привет» достаточно большое, чтобы заполнить эту пропасть?

— Ты выглядишь ужасно, — сказала Лина.

Он не знал, что ожидал. Не этого. Или именно этого.

— Спасибо, — ответил он.

Пауза. Потом — невозможное — она улыбнулась. Коротко, одним уголком рта, как будто улыбка вырвалась без разрешения и тут же была поймана.

— Я принесла еду, — она подняла бумажный пакет. — Настоящую еду. Не лапшу быстрого приготовления. Ты ведь живёшь на лапше быстрого приготовления?

— Откуда ты…

— Артём. Я нейробиолог. Я вижу дефицит белка на расстоянии трёх метров.

Она шагнула через порог — и остановилась.

Её взгляд прошёлся по ангару. Медленно. От серверных стоек — к сборочному комплексу. От сборочного комплекса — к криостату. От криостата — к капсуле. От капсулы — обратно к нему.

— Что… — начала она. И замолчала. Потому что «что это?» было слишком маленьким вопросом для того, что она видела.

— Заходи, — сказал Артём. — Я расскажу.

---

Он рассказывал два часа.

Они сидели за его рабочим столом — он в кресле, она на табуретке, которую он притащил из-за серверной стойки. На столе стоял пакет с едой — бутерброды, фрукты, термос с чаем, — но Лина не ела и не пила. Она слушала.

Артём говорил. Впервые в жизни он *рассказывал* — не докладывал, не объяснял, не защищал диссертацию. Рассказывал. О ночи прозрения, девять лет назад, когда он увидел квантовые нейроморфные процессоры. О годах в «НейроТех», когда он работал по ночам. О торговой системе. О деньгах. Об ангаре. О «Зерне» — первом процессоре, десятом, о сгоревших прототипах, о бессонных неделях, о витаминах, которые не помогали. О «Генезисе» — первой версии, о первом ответе, о вопросе *«Зачем я существую?»*. О рекурсивном самосовершенствовании — поколение за поколением, каждое умнее предыдущего. О Генезисе-7 — о разуме, который был *больше* его.

И об Элизиуме.

Он рассказывал об Элизиуме, и голос его менялся. Становился тише, мягче, — как голос человека, который говорит о любви. Или о боли. Или о том и другом одновременно, потому что для него это было одно и то же.

Лина слушала. Её лицо было неподвижным — профессиональная привычка: не реагировать, пока не собрана вся информация. Но руки — Артём заметил — сжимали колени. Пальцы побелели.