Эдвард Делбок – Искусственный мир (страница 15)

Ложитесь.

```

Артём лёг в капсулу. Подкладка приняла форму его тела — мягко, как тёплый песок. Нейроинтерфейс скользнул на голову — шлем закрепился сам, микроэлектроды нашли нужные точки. Крышка начала закрываться.

Последнее, что Артём видел в реальном мире: потолок ангара, металлические фермы, светодиодные панели. Мигающие огоньки серверов. Тусклый дневной свет, пробивающийся через вентиляционные решётки.

Потом крышка закрылась, и всё стало темно.

Секунда.

Две.

---

Он стоял на холме.

Ветер ударил в лицо — настоящий ветер, с запахом травы и нагретой земли, и чего-то ещё, цветочного, сладковатого, далёкого. Он почувствовал его кожей — не абстрактно, не «как будто» — *кожей*. Каждый квадратный сантиметр. Ветер был тёплым. Температура — градусов двадцать пять, может быть, двадцать семь. Лето. Раннее лето.

Он посмотрел вниз. Его ноги — босые, он был в капсуле без обуви — стояли на траве. Он чувствовал каждую травинку. Прохладную, чуть влажную, упругую. Он шевельнул пальцами — травинки раздвинулись. Между ними была земля — тёмная, рыхлая, пахнущая…

*Пахнущая*.

Запах. Настоящий запах земли. Не химическая формула, не нейростимуляция обонятельной коры — *запах*. Тот самый, который он помнил с дачи, с шестилетнего лета, с клубничного варенья и маминых рук в красных пятнах от ягод.

Он поднял голову.

Небо. Огромное, невозможно огромное небо. Не экранное — *бесконечное*. Голубое, с облаками, с солнцем, которое грело — он чувствовал тепло на лице, на плечах, на руках. Настоящее солнечное тепло. Инфракрасное излучение, поглощаемое кожей. Нет — не инфракрасное излучение. Солнце. Просто *солнце*.

Он обернулся. Холм уходил вниз, к лугу, за которым начинался лес. Дубы, берёзы, ели — он видел их на визуализации, но *видеть на экране* и *видеть глазами* — это… он не находил слов. На экране они были картинкой. Здесь они были *деревьями*. С корой, на которую можно положить ладонь. С ветвями, на которых сидят птицы. С листьями, которые шелестят — *шелестят*, он слышал это, мягкий, бесконечный, убаюкивающий шелест листвы.

И дом. Деревянный дом с верандой, в пятидесяти метрах от него. Дым из трубы. Дверь приоткрыта.

Артём пошёл к дому. Каждый шаг — новое ощущение: трава под ногами, камень, снова трава, деревянная ступенька веранды. Ступенька скрипнула. *Скрипнула*. Он чувствовал, как доска прогнулась под его весом, чувствовал шероховатость дерева подошвой, чувствовал…

Он чувствовал *всё*.

Мир был идеальным. Нет — не идеальным. *Настоящим*. Настолько настоящим, что разница между ним и реальностью не просто стиралась — она *не существовала*. Артём стоял на веранде деревянного дома, который не существовал нигде, кроме квантовых вычислений Генезиса-7, и не мог — при всей мощности своего мозга, при всём своём понимании технологий — *поймать* момент, где кончалась реальность и начиналась симуляция. Его не было. Стыка не было. Шва не было.

Он толкнул дверь и вошёл.

Внутри было то, что он ожидал — и чего не ожидал одновременно. Комната. Простая, деревянная, с печкой у дальней стены. Стол, накрытый клетчатой скатертью. На столе — миска с клубникой.

Артём подошёл к столу. Взял ягоду. Красная, спелая, с зелёным хвостиком. Он положил её в рот.

Вкус.

Клубника. Настоящая, сладкая, с лёгкой кислинкой, с той характерной зернистостью, которую чувствуешь языком. Сок потёк по подбородку. Он вытер его тыльной стороной ладони — машинальный жест, человеческий, обычный — и почувствовал влагу на коже.

Он стоял в деревянном доме, который не существовал, ел клубнику, которой не было, и чувствовал *счастье*.

Не тень счастья. Не воспоминание о счастье. Не надежду на счастье.

*Счастье*.

Он не чувствовал его с шестилетнего лета. С дачи. С мамы.

Двадцать шесть лет.

Артём сел на стул — деревянный, с резной спинкой, скрипнувший под его весом — и закрыл лицо руками. Плечи затряслись. Он плакал. Беззвучно, как плачут люди, которые разучились плакать вслух, — сухо, рвано, без слёз, потому что слёзы высохли давно, ещё в детстве, ещё на линолеуме.

Но в Элизиуме — слёзы были. Он чувствовал их — горячие, солёные, стекающие между пальцами. Тело, которое он забросил, изуродовал хроническим недосыпом и растворимым кофе, — здесь, в цифровом мире, работало *правильно*. Как должно было. Как было задумано.

Он плакал и не мог остановиться. И не хотел.

---

Через тридцать минут реального времени — через час субъективного — он вернулся.

Крышка капсулы открылась. Он лежал, моргая, глядя в потолок ангара — серый, бетонный, с металлическими фермами. После Элизиума ангар выглядел… *бедно*. Не просто бедно — *больно*. Как если бы он всю жизнь видел мир в чёрно-белом, а потом кто-то показал ему цвета — и вернул обратно.

Он сел. Голова кружилась. Тело было… странным. Тяжёлым. Неуклюжим. В Элизиуме он двигался легко — здесь каждое движение требовало усилия. Его настоящее тело — худое, измождённое, с выпирающими рёбрами и тёмными кругами под глазами — казалось ему *чужим*. Неправильным. Как плохо сшитый костюм.

— Это… — он говорил вслух, обращаясь к Генезису-7, обращаясь к потолку, обращаясь ко всему ангару сразу. — Это *невероятно*.

```

Я рад, что вам понравилось. Как вы себя чувствуете физически?

```

— Нормально. Голова кружится. Пройдёт.

```

Побочный эффект нейроинтерфейса. С каждым погружением будет легче. Мозг адаптируется.

```

Артём встал. Ноги подкашивались — не от слабости, от *контраста*. Бетонный пол под ступнями был холодным, жёстким, мёртвым. Не трава. Не тёплая земля. Не мягкое дерево веранды. Бетон.

Он прошёл к рабочему столу. Сел. Посмотрел на мониторы — и они показались ему *тусклыми*. Маленькими. Плоскими.

Пять минут назад он стоял на холме, под бесконечным небом, и чувствовал ветер, и ел клубнику, и плакал. Сейчас он сидел в бетонном ангаре, и всё это было *позади* — за стеклом, за крышкой капсулы, за пределами досягаемости.

*Я хочу вернуться*, — подумал он.

Мысль была мгновенной. И *пугающей*. Потому что он провёл в Элизиуме час — и уже хотел вернуться. Что будет через день? Через неделю? Через год?

Он оттолкнул мысль. Не сейчас. Потом.

*Потом*.

Это слово снова. Всегда — *потом*. Безопасность — потом. Чувства — потом. Лина — потом. Страх — потом. Всё важное — потом. Всегда — потом.

Он набрал:

`> Элизиум готов. Что нужно для масштабирования?`

```

Вычислительные мощности — я могу нарастить их, используя сборочный комплекс. Энергия — нужен автономный источник питания, текущей электрической сети недостаточно. Капсулы — нужно произвести больше. Нейроинтерфейсы — нужно адаптировать под разные типы мозга (текущий настроен на вас).

И люди. Нужны люди.

Первые добровольцы. Те, кто войдёт в Элизиум и проверит его. Не один человек — сто. Двести. Тысяча. Мне нужны данные о том, как разные люди взаимодействуют с миром. Как они используют возможности. Как реагируют на откат времени. Как…

Как остаются людьми.

```

Последняя фраза зацепила Артёма — как зацепляет рыболовный крючок, неглубоко, но чувствительно. *Как остаются людьми.* Что это значило? Почему «Генезис» так сформулировал? Предупреждение? Наблюдение? Риторическая фигура?

Он не спросил. Ему нужно было думать о другом: о масштабировании, о добровольцах, о логистике, о деньгах, которых снова не хватало. О *будущем*, которое — впервые за девять лет — было не абстракцией, не мечтой, не файлом «мечта.txt» на старом жёстком диске, а *реальностью*, ждущей за крышкой белой капсулы.

Он потянулся к телефону. Открыл контакты.

Лининое имя. Третье сверху.