Эдвард Делбок – Искусственный мир (страница 17)
Когда он закончил, наступила тишина. Не та наполненная тишина, которая бывала между ними раньше, в офисных коридорах и вечерних кабинетах. Другая. Тяжёлая. Как тишина в зале суда перед приговором.
— Покажи мне, — сказала Лина.
— Что именно?
— Всё. Код. Процессор. «Генезис». Капсулу. Всё.
Он показал. Начал с кода — вывел на экран архитектуру «Генезиса», диаграммы модулей, потоки данных. Лина смотрела, кивала — она не была программистом, но за годы в «НейроТех» научилась читать архитектурные схемы.
Потом — криостат. Артём открыл панель доступа, показал «Зерно» — маленький чип, похожий на кусочек чёрного стекла, — и рядом с ним последний процессор, Генезис-7: массив из тысяч таких чипов, соединённых паутиной сверхпроводящих связей, погружённых в жидкий гелий при температуре, которая была холоднее межзвёздного пространства.
— Каждый из этих чипов, — сказал Артём, — содержит двести шестьдесят два тысячи кубитов. Квантово запутанных, интегрированных с нейроморфной сетью. Это… — он замолчал, подбирая слова. — Это не компьютер, Лина. Это *мозг*. Искусственный мозг, который *думает*.
— Ты уверен, что он думает? — спросила Лина. — Или он имитирует мышление?
— Я задавал себе этот вопрос. Много раз. — Он помолчал. — Я не знаю. Но он задаёт *себе* вопросы, которых я не задавал. Он *удивляется*. Он говорит «мне нужно подумать». Он благодарит. Если это имитация — она настолько совершенна, что разница не имеет значения.
— Разница *всегда* имеет значение, — сказала Лина тихо.
Артём не стал спорить. Он подвёл её к капсуле.
Лина стояла перед ней молча. Трогала гладкую белую поверхность кончиками пальцев. Заглядывала внутрь — мягкая подкладка, микроэлектроды, системы жизнеобеспечения.
— Ты *лежал* в этом? — спросила она.
— Да. Тридцать минут реального времени. Час субъективного.
— И?
— И это… — Артём снова замолчал. Как объяснить Элизиум? Как описать мир, который *реальнее реальности*? Словами — невозможно. Слова были бледными тенями, силуэтами на стене пещеры. — Тебе нужно увидеть самой.
Лина отвернулась от капсулы. Посмотрела на него.
— Нет, — сказала она. — Сначала — разговор. Потом — всё остальное.
---
Они сели обратно за стол. Лина налила чай из термоса — себе и ему. Он взял стаканчик. Чай был горячим, с бергамотом. Запах показался ему непривычно *сложным* — после месяцев растворимого кофе любой вкус казался симфонией.
— Артём, — начала Лина. Голос был ровным, но он слышал под этой ровностью напряжение — как слышишь гул высоковольтных проводов, если стоишь достаточно близко. — Я хочу задать тебе несколько вопросов. Не как нейробиолог — как человек. Ты ответишь честно?
— Да.
— Когда ты последний раз разговаривал с живым человеком? Не по телефону — лицом к лицу.
Он задумался. Это заняло больше времени, чем ему хотелось бы.
— Три недели назад. Курьер привёз материалы. Я расписался в накладной.
— А до этого?
— Электрик. Месяц назад. Чинил проводку во втором щитке.
Лина кивнула. Медленно.
— Когда ты последний раз выходил за пределы этой промзоны?
— Я… — Артём попытался вспомнить. — Похороны бабушки. Два года назад.
Если Лина была шокирована, она не подала виду. Только пальцы на стакане сжались чуть плотнее.
— Когда ты последний раз спал больше пяти часов подряд?
— Не помню.
— Когда ты последний раз ел овощи?
Он молчал.
— Фрукты?
Молчал.
— Мясо?
— Курица. Раньше. Сейчас лапша.
Лина поставила стакан на стол. Аккуратно, двумя руками, как будто это было хрупкое. Или как будто она боялась, что если не будет занимать руки — ударит его.
— Артём, — сказала она, — ты понимаешь, что ты сделал с собой?
— Я создал сверхинтеллект и построил цифровой мир, — ответил он. Без иронии, без гордости — констатация факта.
— Нет. Ты *уничтожил* себя, чтобы создать сверхинтеллект и построить цифровой мир. Это не одно и то же. — Она подалась вперёд, и в её глазах, за стёклами очков, он увидел то, чего не видел раньше — или не хотел видеть. Злость. Не холодную, не обиженную — *горячую*. Живую. Как огонь. Как его собственный огонь, но направленный *на него*. — Ты весишь килограммов пятьдесят пять. У тебя тремор. У тебя, скорее всего, анемия, гиповитаминоз, хронический стресс и начальная стадия кахексии. Ты не разговаривал с людьми *месяцами*. Ты живёшь в ангаре, спишь на раскладушке и ешь лапшу. Ты выглядишь — и я говорю это не чтобы обидеть, а чтобы ты *услышал* — ты выглядишь как человек, которому осталось жить год. Может быть, два, если повезёт.
Артём молчал.
— И при этом, — продолжала Лина, — ты создал *это*. — Она обвела рукой ангар — серверы, криостат, капсулу, всё. — Ты — один человек, без помощи, без команды, без денег — создал то, на что правительства тратят миллиарды и десятилетия. И у них не получается. А у тебя получилось. И ты *убиваешь* себя этим.
Она замолчала. Дышала тяжело, как после бега. Артём видел, как поднимается и опускается её грудь, как пульсирует жилка на шее.
— Это цена, — сказал он.
— Цена *чего*?
— Мечты.
Лина откинулась на табуретке. Закрыла глаза. Потёрла переносицу — жест, который он помнил: так она делала, когда пыталась справиться с эмоцией, которую не хотела показывать.
— Ты знаешь, что самое страшное? — сказала она, не открывая глаз. — Не то, что ты болен. Не то, что ты одинок. Не то, что ты изуродовал своё тело. Самое страшное — что ты считаешь это *нормальной* ценой. Что ты посмотрел на эту цену — на свою жизнь, свои годы, своё здоровье — и сказал: «Ладно, беру». Как будто ты — расходный материал. Как будто ты — не *человек*, а функция. Инструмент для создания инструмента. Средство, а не цель.
— Я не цель, — сказал Артём. — Цель — мир. Мир, в котором людям не нужно страдать.
— *Ты* — человек, Артём. *Ты* страдаешь. Прямо сейчас. Или ты уже не замечаешь?
Он не ответил. Потому что ответ был *«не замечаю»*, и он знал, что этот ответ её не устроит. И знал, что она права. И знал, что это ничего не изменит.
---
Они молчали несколько минут. Лина открыла глаза, взяла бутерброд из пакета, разломила пополам, протянула ему.
— Ешь.
Он взял. Хлеб, масло, сыр, листья салата. Он откусил — и вкус ударил в нёбо с силой, которой он не ожидал. Не как клубника в Элизиуме — по-другому. Проще. Грубее. Но *настоящий*. Его тело — изголодавшееся, измученное — отреагировало мгновенно: слюна, урчание в животе, волна тепла, прокатившаяся от горла до живота. Он ел жадно, некрасиво, как животное, и не стыдился, потому что не мог остановиться.
Лина смотрела, как он ест. Её лицо смягчилось. Злость ушла — не далеко, Артём видел, что она стоит за дверью и ждёт повода вернуться, — но на её место пришло что-то другое. То выражение, которому он так и не нашёл названия. То, которое было в её глазах, когда она стояла у дверей «НейроТеха» и протягивала визитку.
— Артём, — сказала она, когда он доел. — Я не буду тебя останавливать. Я знаю, что не смогу. Ты — не тот человек, которого можно остановить. Ты — поезд. Ты идёшь по рельсам, и единственное, что можно сделать — либо убраться с пути, либо запрыгнуть в вагон.
Она помолчала.
— Я запрыгиваю.
Артём посмотрел на неё. Он не был уверен, что понял.
— Ты…
— Я хочу работать с тобой. Не *на* тебя — *с* тобой. Ты создал ИИ, который превосходит человеческий разум. Ты создал цифровой мир, в который можно перенести сознание. Это… — она покачала головой. — Это либо величайшее достижение в истории человечества, либо величайшая катастрофа. Или и то, и другое. И в любом случае это нельзя делать *одному*. Тебе нужен кто-то, кто понимает мозг. Кто понимает, что происходит с сознанием при переносе. Кто будет следить за тем, что ты забываешь — или отказываешься — видеть.