Эдвард Булвер-Литтон – Последние дни Помпеи (страница 72)

В то время как Лидон прислушивался к словам этим, выражавшим модную философию той эпохи, мимо него прошла вдруг небольшая группа людей среднего класса в простых одеждах. Они вели о чем-то серьезную беседу и, по-видимому, даже не замечали гладиатора, проходя мимо.

– О, какой ужас! – говорил один из них. – Отняли у нас Олинтия! Отсекли нашу правую руку!

– Может ли человеческая жестокость идти дальше? – подхватил другой. – Приговорить невинного к казни на той же арене, как и убийцу! Но не будем отчаиваться – еще раздастся гром с горы Синайской, и Господь защитит своего праведника. «Безумец сказал в сердце своем – несть Бога!»

В этот самый момент из иллюминированного дворца снова грянул припев застольной песни.

Едва успели замереть слова, как назареяне, воодушевленные внезапным негодованием, громко запели один из своих любимых гимнов, кончающийся припевом: «Горе вам, нечестивцы, горе вам!»

Эти зловещие слова заставили умолкнуть пораженных гостей в зале пиршества. Христиане прошли мимо и скоро скрылись из глаз гладиатора. Приведенный в ужас мистическими обличениями христиан, Лидон, погодя немного, тоже встал и направился домой.

Как мирно дремала звездная ночь над прелестным городом! Каким спокойствием дышали улицы с рядами колонн в своей безопасности! Какими ясными, безмятежными, лазурными казались небеса благословенной Кампании! А между тем – то была последняя ночь веселой Помпеи! Колония древних халдеев! Сказочный град Геркулеса! Любимица роскошных римлян! Протекли века над ее головою, оставляя ее целой, невредимой, но вот настал ее последний час. Гладиатор услыхал позади чьи-то легкие шаги, – группа женщин шла домой после осмотра амфитеатра. Оглянувшись на них, Лидон был внезапно поражен странным явлением. На вершине Везувия, видневшейся на расстоянии, вспыхнул бледный, синевато-мертвенный свет, подрожал в воздухе и исчез. В то же мгновение из проходившей группы раздался звонкий веселый голос молодой девушки, напевавшей песню о завтрашнем зрелище.

Часть пятая

I. Сон Арбака. – Посетительница и предостережение египтянину

Томительно тянулась страшная ночь, предшествовавшая диким игрищам амфитеатра, и вот наконец занялась хмурая заря последнего дня Помпеи! В воздухе стояла необыкновенная тишина и духота. Прозрачная унылая мгла стлалась над долинами и холмами обширных полей Кампании. Рано поднявшиеся рыбаки с удивлением заметили, что, несмотря на чрезвычайную тишину в атмосфере, морские волны бурно вздымались и как будто в смятении бежали прочь от берега. Голубой величавый Сарн, древнее русло которого путешественник в настоящее время тщетно отыскивает, с каким-то глухим, мрачным ропотом катил свои струи между веселых равнин и красивых вилл богатых граждан. Над низко стелющимся туманом резко вырисовывались древние башни античного города, красные черепичные кровли, увенчанные статуями порталы форума и Триумфальной арки. Вдали высились над мглою очертания окрестных холмов, сливаясь с изменчивыми тонами утреннего неба. Облако, так долго стоявшее над вершиной Везувия, вдруг исчезло, и гордый гребень горы, казалось, благосклонно взирал на окружавшие его прелестные местности.

Час был еще ранний, но городские ворота были уже отперты. Быстро мелькали один за другим всадники и экипажи. Оживленные голоса многочисленных пешеходов, наряженных в праздничное платье, весело раздавались в воздухе. Улицы кишели гражданами и пришельцами из многолюдных окрестностей Помпеи. Волны народа устремлялись в шумном беспорядке к роковому зрелищу

Несмотря на обширные размеры амфитеатра, по-видимому, непропорционального сравнительно с величиной самого города Помпеи и устроенного, чтобы вместить все население, так велик бывал иной раз наплыв иногородних из всех частей Кампании, что пространство перед ним за несколько часов до начала игр уже бывало запружено толпой лиц, не имевших, по своему званию и положению, права на намеченные особые места. Крайнее любопытство, возбужденное судом и приговором над двумя столь замечательными преступниками, делало в этот день наплыв толпы просто небывалым.

Покуда простой народ, с обычной страстностью своей кампанской крови, толкался, напирал и волновался, сохраняя, однако, по привычке, свойственной итальянцам в таких собраниях, полный порядок и невозмутимое добродушие, странная посетительница пробиралась к уединенному дому Арбака. При виде ее диковинной первобытной одежды, ее диких ухваток и жестов, прохожие переглядывались между собой и улыбались, но лишь только взор их останавливался на ее лице, веселость их разом исчезала, ибо это было лицо мертвеца. Со своими могильными чертами и устарелой одеждой, незнакомка походила на существо, долго бывшее зарытым в могиле и вдруг восставшее, чтобы появиться снова среди живущих. В молчаливом ужасе все группы расступались, когда она проходила мимо, и вот, наконец, она достигла ворот дворца египтянина.

Черный привратник, поднявшийся со светом, как и все остальные жители, вздрогнул, отпирая ей дверь по ее требованию.

В эту ночь сон египтянина был необыкновенно крепок, но с приближением зари он был нарушен странными, тревожными сновидениями, и они произвели на него тем большее впечатление, что были окрашены своеобразной философией, которую он исповедовал.

Снилось ему, что он перенесся в самые недра земли и стоял один в огромной пещере, подпираемой колоннами, высеченными в грубых первобытных скалах и скрывавшимися кверху во мраке, куда никогда не проникал ни единый луч света. В промежутках между этими колоннами помещались исполинские колеса, вертевшиеся непрерывно, с рокочущим шумом. Лишь на правой и на левой оконечностях пещеры промежутки между колоннами оставались свободными, и из них тянулись галереи, не совсем темные, но тускло освещенные блуждающими, наподобие метеоров, огнями, которые то ползли, как змеи, вдоль неровной, сырой почвы, то вспыхивали в воздухе дикими, неправильными вспышками, то исчезали, то разгорались снова с удвоенной силой и яркостью. И покуда он с удивлением рассматривал галерею налево, по ней медленно скользили какие-то тонкие, воздушные, прозрачные, как туман, тени. Достигнув большой залы, они как будто подымались кверху и рассеивались, подобно тому, как рассеивается дым, подымаясь в высоту.

Охваченный ужасом, он повернулся в противоположную сторону и увидел, что из глубины мрака быстро спускались подобные же тени, поспешно неслись по правой галерее, словно увлекаемые каким-то невидимым течением. Лица этих призраков были яснее тех, что появлялись в противоположной галерее. На иных выражалась радость, на других печаль, некоторые были воодушевлены надеждой и ожиданием, на других был написан несказанный ужас. И так мелькали они безостановочно, покуда в глазах зрителя не мутилось от непрерывного кружения существ, по-видимому, не зависящего от их воли.

Арбак отвернулся и в глубине зала увидел могучую фигуру исполинской богини, восседавшей на груде черепов. Руки ее были заняты плетением какой-то бледной призрачной ткани, сообщавшейся с бесчисленными колесами, словно она управляла механизмом их движений. Он почувствовал, что, в силу какого-то таинственного влечения, ноги его сами собой направляются к этой женщине, и, наконец, он очутился перед нею лицом к лицу. Черты богини были торжественны, спокойны и величаво-прекрасны. Это было лицо колоссального изваянного сфинкса его родины. Никакая страсть, никакое человеческое волнение не нарушало этого ладного, задумчивого чела. Не было на нем ни горя, ни радости, ни воспоминаний, ни надежды – оно было свободно от всего, чему может сочувствовать мятежное человеческое сердце. Тайною тайн была запечатлена его красота, она внушала благоговение, но не страх – то было воплощение чего-то высшего. Арбак почувствовал, что голос его, помимо его воли, срывается с уст, обращаясь к богине.

– Кто ты и в чем твоя задача?

– Я та, которую ты признал, – отвечал могучий призрак, не прекращая своей работы. Имя мое – Природа! Перед тобой здесь колеса мира, и рука моя управляет ими, давая жизнь всему живущему.

– А что такое, – продолжал голос Арбака, – что такое эти галереи, так причудливо освещенные и теряющиеся по обе стороны в бездне мрака?

– Та галерея, что ты видишь налево, – отвечала богиня, – есть галерея Не родившихся на свет. Тени, мелькающие взад и вперед, души, выходящие из лона вечности на свое предопределенное земное странствие. Та галерея, что ты видишь направо, куда спускаются тени сверху, такие же неведомые и смутные, это галерея Умерших!

– А что значат, – проговорил голос Арбака, – эти блуждающие огни, которые мелькают во тьме, но только нарушают ее, ничего не раскрывая?

– О, темный мудрец человеческой науки! Мечтатель, читающий в звездах, мнимый знаток сердца и происхождения бытия! Эти огни – лишь слабые проблески того знания, что дано Природе для того, чтобы она могла прокладывать себе путь, намечать прошлое и будущее настолько, чтобы предопределять свои цели. Суди же, жалкая марионетка, сколько света выпадает на твою долю!

Арбак, чувствуя, что весь дрожит, снова спросил:

– Зачем я здесь?

– Таково веление рока, тень твоей судьбы, устремляющейся в вечность, отрешаясь от земли.