Эдвард Булвер-Литтон – Последние дни Помпеи (страница 71)

– Нет, получше этого, – отвечал мастеровой, – благородный Панса, друг народа, разрешил публике осмотреть зверей в их виварии. Клянусь Геркулесом! Завтра кое-кто увидится с ними далеко не с такой безопасностью!

– Это стоит того, чтобы посмотреть, – сказал раб, подвигаясь вперед с толпой, – а так как завтра мне не доведется идти на игры, то не мешает взглянуть на зверей хоть сегодня.

– И хорошо сделаешь, – подхватил его новый знакомый. – Льва и тигра не каждый день можно видеть в Помпее.

Толпа хлынула в огороженное, довольно обширное пространство, скудно освещенное, где давка становилась опасна для тех, чьи плечи и локти непривычны были работать среди черни. Тем не менее все, в особенности женщины, многие с детьми, даже грудными, решительнее других протискивались вперед, их визгливые восклицания, жалобы или упреки резко раздавались над более веселыми и спокойными мужскими голосами. Однако, среди них слышался свежий девичий голос, принадлежащий существу, которое, очевидно, чувствовало себя счастливым в этой давке.

– Ага! – кричала девушка, обращаясь к подругам. – Ну, что я вам говорила? Что будет-таки у нас человек для льва, а вот вдобавок есть и другой, для тигра. Ах, скорее бы настал завтрашний день!

И затянула веселую песню в честь завтрашних игр.

– Развеселая девка! – заметил Созий.

– Да, – согласился молодой ремесленник, кудрявый, пригожий юноша. – Да,– продолжил он с завистью, – женщины любят гладиаторов. Будь я рабом, и я поступил бы в ланисту!

– В самом деле? – фыркнул Созий. – У всякого свой вкус!

Между тем толпа достигла места назначения, но так как клетка с дикими зверями стояла в очень тесном, узком помещении, то натиск толпы становился все сильнее. Двое служащих при амфитеатре очень благоразумно сдерживали напор, выдавая ограниченное количество входных билетов зараз и не допуская новых зрителей, покуда предшественники их не насытили своего любопытства. Созий, как парень довольно дюжий и не особенно стеснявшийся соблюдением правил вежливости, очутился одним из первых.

Оттертый от своего спутника-рабочего, Созий попал в тесную каморку с удушливо-жаркой атмосферой, освещенную несколькими рядами вспыхивающих факелов.

Звери, обыкновенно содержавшиеся каждый в отдельном виварии или логовище, теперь, для пущего удовольствия зрителей, были посажены в одно помещение, хотя и разделялись крепкими клетками с железными перекладинами.

Так вот они, грозные обитатели пустыни, ставшие с этого момента почти главными действующими лицами этого рассказа. Лев, как более кроткий, сравнительно с его товарищем – тигром, был доведен до ярости голодом и беспокойно, свирепо метался взад и вперед в тесной клетке. Глаза его горели яростью, по временам он останавливался и озирался кругом, – тогда толпа невольно отшатывалась, затаив дыхание. Тигр – тот лежал смирно, вытянувшись во всю длину в своей клетке и лишь порою взмах хвостом или протяжный, нетерпеливый зевок свидетельствовали, что он скучает в своей неволе или заметил толпу, почтившую его своим присутствием.

– Я не видывал такого свирепого зверя, как этот лев, нигде, даже в римском амфитеатре, – сказал человек дюжего, исполинского сложения, стоявший по правую руку от Созия.

– Чувствуешь себя таким ничтожным, как посмотришь на его члены, – отозвался налево от Созия другой малый, с более тонкой, юношеской фигурой и сложенными на груди руками.

Раб посмотрел на того и на другого.

– Ишь какое славное соседство, – промолвил он про себя, – по гладиатору с обеих сторон!

– Хорошо сказано, Лидон, – ответил более рослый гладиатор. – И я чувствую то же самое.

– А как подумаешь, – заметил Лидон глубоко прочувствованным тоном, – как подумаешь, что благородный грек, которого мы не далее, как два-три дня тому назад видели перед собой полного сил, здоровья, веселости, будет жертвой этого чудовища!

– Почему же и нет? – проворчал Нигер злобно. – Не раз случалось благородному гладиатору быть присужденным самим императором вступать в такой бой, – почему бы хоть раз суду не присудить к этому убийцу из богатых?

Лидон вздохнул, пожал плечами и замолк, между тем зрители из простонародья смотрели, вытаращив глаза и разинув рты. Гладиаторы были предметом любопытства не меньше самих зверей – разве это не звери особой породы? Поэтому толпа поглядывала то на одних, то на других, – на людей и на зверей, и шепотом делилась своими замечаниями насчет завтрашнего зрелища.

– Ну, – сказал Лидон, отходя прочь. – Я так благодарю богов, что мне не придется состязаться ни со львом, ни с тигром, даже ты, Нигер, – менее свирепый противник, чем они.

– Но такой же опасный, – возразил гладиатор с злобным смехом.

Присутствующие, восхищаясь его исполинским телосложением и свирепым видом, тоже рассмеялись.

– Что ж, может быть, – отвечал Лидон беспечно, протискиваясь сквозь толпу к выходу.

«Хорошо бы и мне воспользоваться его плечами, – подумал благоразумный Созий, спеша за ним следом. – Толпа всегда дает дорогу гладиатору, вот и я скорее выберусь отсюда».

Сын Медона проворно пробрался сквозь толпу черни. Многие знали его имя и профессию.

– Это молодой Лидон – бравый удалец! Он завтра будет участвовать в бое, – проговорил кто-то.

– И я держал за него пари, – добавил другой. – Смотрите, какая у него твердая поступь!

– Всякого благополучия, Лидон! – сказал третий.

– Лидон, желаю тебе удачи, – шепнула четвертая особа (смазливая женщина среднего класса), – а если победишь, то услышишь обо мне!

– Вот красавчик, клянусь Венерой! – вскричала пятая, молодая девушка-подросток.

– Благодарю, – отвечал Созий, серьезно принявший комплимент на свой счет.

Как ни сильны и благородны были мотивы Лидона, который никогда не выбрал бы такой кровопролитной карьеры, если бы не надежда заработать на освобождение отца, однако он не был совсем нечувствителен к произведенному им впечатлению. Он забывал, что те же самые голоса, которые сегодня восхваляли его, может быть, завтра будут издеваться над его предсмертными муками. По природе смелый и отважный, великодушный и горячий, он уже проникся гордостью ремесла, воображая, что ее презирает, он поддавался влиянию товарищеской среды, которую, в сущности, ненавидел. Он чувствовал себя важным человеком, поступь его стала еще легче, лицо еще более надменным.

– Нигер, – сказал он, вдруг обернувшись, когда выбрался из толпы, – мы с тобой часто вздорили. Хотя завтра нам не придется состязаться друг против друга, однако надо ожидать, что один из нас может пасть, дай мне твою руку!

– С удовольствием, – отвечал Созий, протягивая свою пятерню.

– А! это что за дурак? Я думал, что Нигер идет за мною следом!

– Прощаю тебе твою ошибку, – молвил Созий снисходительно. – Не беспокойся, ошибка вполне понятная – я и Нигер приблизительно одинакового сложения.

– Ха, ха! Вот это чудесно! Нигер задушил бы тебя, если бы слышал.

– Ну, вы, господа гладиаторы, имеете пренеприятную привычку разговаривать, – сказал Созий. – Переменим разговор.

– Хорошо, хорошо, – молвил Лидон нетерпеливо. – Но я не расположен с тобой разговаривать.

– Правда, – возразил раб. – У тебя, без сомнения, и без того есть о чем подумать, завтра ведь твой первый дебют на арене. Ну, что ж, я убежден, что ты умрешь молодцом.

– Пусть твои слова падут на твою голову, – сказал суеверный Лидон, которому отнюдь не понравилось напутствие Созия. – Умереть! Нет, надеюсь, мой час еще не настал.

– Кто играет в кости со смертью, тот может всего ожидать, – возразил Созий. – Но ты все-таки здоровенный малый и я желаю тебе всякой удачи. А затем, прощай!

С этими словами раб повернулся и пошел домой

– Надеюсь, что слова этого негодяя не дурное предзнаменование, – проговорил Лидон задумчиво. – В моей заботе о выкупе отца, в моем доверии к своим мускулам и жилам я упустил из виду возможность смерти. Бедный отец! Ведь я твой единственный сын… Что, если я погибну?

Взволнованный этой мыслью, гладиатор тревожно ускорил шаги, как вдруг на противоположной стороне улицы увидал самый предмет своих помыслов. Опираясь на палку, согбенный заботами и годами, потупив глаза, брел дрожащими шагами седой Медон навстречу гладиатору. Лидон остановился на мгновение: он сразу угадал причину, заставившую старика выйти из дому в этот поздний час.

– Наверное, он меня ищет, он поражен ужасом, узнав приговор над Олинтием. Более чем когда-нибудь он считает арену преступной и ненавистной, он хочет опять отговаривать меня идти на состязание. Надо избегать его, я не могу более выносить ни его просьб, ни его слез.

Все эти мысли, которые так долго рассказывать, молнией пронеслись в голове молодого человека. Он круто повернул назад и быстро побежал в противоположном направлении. Он не останавливался до тех пор, пока не очутился на вершине небольшого холма, откуда открывался вид на самую веселую, роскошную часть миниатюрного города. Там он окинул взором затихшие улицы, озаренные серебристым светом луны (только что взошедшей и живописно освещавшей толпу, которая шумно сновала вокруг амфитеатра). Красота этой сцены произвела на Лидона сильное впечатление, несмотря на грубость его натуры, неспособной к увлечению воображением. Он сел отдохнуть на ступенях покинутого портика и почувствовал, как спокойствие ночи проникает ему в душу и укрепляет ее. Напротив сиял огнями дворец, где происходил пир. Двери были отворены настежь для прохлады, и гладиатор увидел множество гостей, группами расположившихся за столами в атриуме. Позади их, замыкая длинный ряд освещенных покоев, сверкала при лучах месяца струя далекого фонтана. Между гирляндами, обвитыми вокруг колонн залы, сверкала местами мраморная статуя, а среди взрывов веселого смеха раздавалась музыка и слова эпикурейской песни.