Эдвард Булвер-Литтон – Последние дни Помпеи (страница 36)

– Дети мои, с вами Бог! – сказал старец, простирая руки. Дети тотчас же бросились к нему.

Он сел, и они любовно приютились на его коленях.

Прекрасное зрелище представляло такое сближение двух крайностей жизни, – словно ручей у самого истока, и величавая река, катящая свои воды в океан вечности! Подобно тому, как на склоне дня, при свете сумерек, как будто сливаются небо и земля, очертания их становятся едва заметными, и дикие вершины гор сочетаются с облаками, точно так же и улыбка святого старца освещала все окружающее, уничтожая резкие различия возраста и разливая и над младенцами и над людьми зрелыми сияние небес, в которых он так скоро должен был скрыться.

– Отец, – сказал Олинтий, – ты, над которым Искупитель совершил чудо, ты, который был похищен из могилы, чтобы служить доказательством Его милосердия и Его могущества, взгляни: вот чужой на нашем сборище, новая овца, примкнувшая к нашему стаду

– Дайте мне благословить его, – молвил старец.

Толпа расступилась. Апекидес инстинктивно приблизился к нему и упал на колени. Старец положил руки на голову жреца и благословил его шепотом. В то время, как губы его шевелились, глаза были обращены к небу, и по щекам его катились обильные слезы, те благодарные слезы, какие проливает только праведник, в уповании на счастье ближнего.

Дети подошли к новообращенному. Сердце его было чисто, он стал одним из малых сих, для коих уготовано царствие небесное.

IV. Поток любви струится своим путем; куда-то он приведет?

В любви молодых людей дни кажутся годами, когда нет ни преград, ни препятствий между их сердцами, когда солнце ярко сияет, когда все идет гладко, когда любовь их счастлива и открыта. Иона уже не скрывала от Главка своей привязанности, и все их разговоры вращались исключительно вокруг их любви. Над восторгами настоящего сияло будущее, как небеса сияют над весенними садами. С полной доверчивостью их помыслы скользили по реке времени. Они заранее устраивали свое будущее, им казалось, что свет сегодняшнего дня должен распространиться и на завтрашний. Для их юных сердец заботы, перемены, смерть как будто не существовали. Быть может, они тем сильнее любили друг друга, что условия жизни не оставляли Главку иной цели, кроме любви, что афинянин не знал тех помех, какие обыкновенно отвлекают других мужчин от их привязанностей: он не участвовал в лихорадочной суете общественной деятельности, и честолюбие не являлось противовесом его любви, – вот почему над всеми их планами и намерениями царила одна любовь. Они воображали, что живут в золотом веке и предназначены исключительно для любви и наслаждения.

Для поверхностного наблюдателя, интересующегося только характерами, резко обрисованными и написанными широкой кистью, эти влюбленные могут показаться слишком ничтожными и пошлыми: пожалуй, читатель найдет, что недостаточно силы в обрисовке их характеров, намеренно смягченной. Может быть, в самом деле, я сделал ошибку, не обрисовав более резкими чертами их индивидуальности. Но, изображая их беззаботную жизнь, наподобие птиц небесных, я почти нечувствительно поддавался мысли о том, какие страшные перевороты ожидают их, перевороты, к которым они были так мало подготовлены. Именно эта безмятежность и веселость жизни представляют резкий контраст с превратностями их грядущей судьбы. Для дуба, который не имеет ни цветов, ни плода, и твердое сердце которого способно устоять против бури, не так страшны удары судьбы, как для нежных веток мирты и для гроздей виноградной лозы.

Наступил уже август, свадьба их была назначена в следующем месяце, и порог дома Главка был уже украшен гирляндами… Главк перестал существовать для своих веселых товарищей и почти не расставался с Ионой. Утром, во время зноя, они занимались музыкой. По вечерам, избегая шумных гуляний, куда стекалась веселая толпа, они катались на лодке или бродили по цветущим, покрытым виноградниками равнинам у подножия рокового Везувия. Землетрясение более не повторялось. Веселые помпейцы позабыли даже о страшном предостережении. Главк, в тщеславии своей языческой веры, воображал, что землетрясение было особо милостивым вмешательством богов, не столько ради его безопасности, сколько на пользу Ионы. Он принес благодарственные жертвы в храмах, и даже алтарь Исиды был покрыт жертвенными гирляндами. Что касается чуда с ожившей мраморной статуей, то он краснел при мысли о том, какое впечатление оно произвело на него. Он был убежден, что это чудо совершено человеком при помощи магии, и вследствие этого приходил к заключению, что оно вовсе не доказывало гнева богини.

Об Арбаке они узнали только одно – что он еще жив. Прикованный к одру болезни, египтянин медленно поправлялся от полученного удара. Он оставлял влюбленных в покое, но втайне размышлял о мщении.

И по утрам в доме Ионы, и во время их длинных вечерних прогулок Нидия была их неизменной и часто единственной собеседницей. Они не угадывали тайного пламени, сжигавшего ее сердце. Вольность, с какой она вмешивалась в их разговоры, ее капризные и зачастую раздражительные выходки охотно прощались ей в память о важной услуге, оказанной ею, а также из сострадания к ее немощи. Они принимали в ней участие, искреннее и сердечное, хотя и удивлялись ее странной, своенравной натуре, этим резким переходам от кротости к гневу, этой смеси невежества с даровитостью, деликатности с резкостью, детских вспышек с гордой сдержанностью женщины. Хотя она отказывалась принять свободу, тем не менее ей всегда предоставляли делать, что ей вздумается. Она ходила, куда хотела, ни слова ее, ни поступки не подвергались никакому контролю. Иона и Главк чувствовали к этой несчастной, так жестоко пораженной судьбой и столь чувствительной к малейшему оскорблению, такую же нежность и сострадательную снисходительность, какую чувствует мать к болезненному, избалованному ребенку, они боялись проявить власть даже там, где это, по их мнению, послужило бы ей на пользу. Она воспользовалась своей свободой, отказавшись выходить в сопровождении раба, нарочно приставленного к ней. Опираясь на легкую палку, помогавшую ей ощупывать дорогу, она ходила по людным улицам, как и прежде, когда никто не покровительствовал ей. Изумительно было видеть, до чего ловко и быстро она пробиралась в толпе, избегала всякой опасности, и могла найти дорогу по самыми извилистыми закоулкам города. Но главным ее удовольствием было посещать небольшой садик Главка и ухаживать за цветами, которые, по крайней мере, отвечали на ее любовь. Иногда она входила в комнату, где он сидел, и старалась завязать разговор, но тотчас же сама круто обрывала его, потому что у Главка была лишь одна тема для беседы – Иона, а это имя на его устах причиняло ей невыносимую муку. По временам Нидия горько раскаивалась в услуге, оказанной ею Ионе, и думала про себя: «Если бы Иона пала, Главк перестал бы любить ее». И тогда мрачные, странные мысли закрадывались в ее сердце.

Поступая так великодушно, она не могла предвидеть всех жестоких испытаний, ожидавших ее. Прежде она никогда не присутствовала при свиданиях Главка с Ионой, она не имела случая слышать, как этот голос, столь мягкий в разговоре с ней, становился еще несравненно мягче и нежнее, когда обращался к другой. Удар, поразивший ее сердце, когда она узнала, что Главк любит Иону, сперва только огорчил и ошеломил ее, но мало-помалу ревность принимала все более и более дикий, свирепый характер, разгораясь в ненависть и подсказывая мщение. Так ветер лишь колышет зеленую листву на верхушке дерева, между тем как лист, упавший на землю, увядший, высохший, растоптанный и смятый, покуда не иссякли в нем соки и жизнь, порывисто уносится тем же ветром, который кружит его, треплет во все стороны без устали и без жалости. Точно также и любовь, посетившая людей счастливых, полных надежд, подобна свежему, игривому ветерку, который и бушует-то ради забавы. Но сердце, оторванное от радостей жизни, лишенное надежды и отрады, уносится и треплется тем же самым ветром, который лишь ласкает его братьев, – нет у бедняжки дерева, к которому оно могло бы прильнуть, оно тревожно мечется по дорогам, покуда его не раздавят и не затопчут в грязь.

Безотрадное детство Нидии преждевременно ожесточило ее характер. Быть может, необузданные сцены разврата, среди которых она выросла, чрезмерно развили в ней страсти, не запятнав, однако, ее чистоты. Конечно, оргии Бурбо только возбуждали в ней отвращение, а пиры египтянина приводили ее в ужас, но ветер, проносящийся над землей, незаметно, украдкой, иногда оставляет в ней семена. Как темнота способствует работе воображения, так, вероятно, сама слепота питала любовь несчастной девушки дикими, исступленными видениями. Голос Главка первым прозвучал в ее ушах, как дивная музыка, доброта его произвела на нее глубокое впечатление. Во время отсутствия его в Помпее она свято хранила в своем сердце каждое произнесенное им слово. При ней говорили, что этот друг и покровитель бедной цветочницы – один из самых блестящих и изящных молодых кутил Помпеи, но она с гордостью лелеяла его память. Даже принятая ею обязанность ухаживать за его цветами еще более поддерживала в ней воспоминание о молодом афинянине. Она привыкла соединять с представлением о нем самые очаровательные свои впечатления. Немудрено, что она отказалась определить, на что, по ее понятиям, похожа Иона, так как все изящное и светлое в природе – с улыбкой, в возрасте, когда воображение опережает рассудок, – то пусть он сознается, что такая любовь, со всеми ее странными, сложными тонкостями, более всяких других, позднейших страстей восприимчива к ревности. Не стану доискиваться причины, знаю только, что обыкновенно так бывает.