Эдуард Веркин – Снег Энцелада (страница 177)

— Макария Ингирьского никогда не существовало в действительности, — заметил Светлов. — Впрочем, может, что и видел, в этих исторических анекдотах черт ногу сломит, какую только ересь они там не видели…

Светлов оглянулся на запад.

— Я думаю, Виктор, Налимов нас еще удивит. Презабавнейший городишко. Жаль, что Аглая и Роман уехали, здесь занятно…

— А я остаюсь, — перебил я. — Решил остаться. Поживу здесь немного, отдохну.

Светлов смотрел на меня пристально. Долго, прищурясь, отчего глаза сошлись в узкие красные щелки.

— У них там любовь, — сказал я. — Хотят в Черногорию поехать. В детский лагерь.

Светлов задумался.

— Ну, пусть едут, коли любовь, — кивнул Светлов через минуту. — Нам нужны хорошие педагоги, без них неинтересно…

— А я слышал, вы лазер запустили, — перебил я. — Сбили спутник. Это здорово!

— Да, действительно, здорово… Как там было? Блистают очи раздраженны, как угль, в горниле раскаленный, всех сильных он страшит, гоня…

Леска дернулась, Светлов вытянул налима. Взаглот. Светлов подергал, крючок сидел глубоко, налим пучил глаза. Светлов дернул сильнее, вывернул из рыбьей пасти язык и жабры, они повисли на крючке.

— Кто может стать против меня?

Светлов бросил рыбу в ведро, не стал наживлять червей, закинул удочку с языком и жабрами. Спрячься в тумане, бедный человек, и глаз Ча не заметит тебя, бедный человек.

Светлов улыбнулся.

— Ньютон лгал, — сказал вдруг он. — Трудно сказать, злонамеренно или шутки ради. Впрочем, не важно… Так вы решили остаться и дописать книгу?

— Остаться да, но дописывать… — я отряхнул голову от дождя, поежился. — Подозреваю, что материал остыл. Так что, увы, дописывать особо нечего…

— Жаль.

— Да мне было сразу понятно, что не взлетит, но Роман уперся… Кому интересны старые портянки? Есть некоторые ценители, но, в сущности, никому. Вот и не получилось.

— И все-таки жаль, — вздохнул Светлов. — Мне всегда не хватает ненаписанных книг. Ненаписанная книга — это умерший мир.

— Ненаписанная книга — это очередное поражение, — сказал я. — Про это неприятно вспоминать, но поделать с этим нельзя ничего… Надо жить дальше.

— Надо жить дальше… Слушайте, Виктор, я думаю, нам стоит сходить на рыбалку, — предложил Светлов. — Погода наладится, и сходим на хариуса. В Нельшу впадает четыре ручья, в них появились хариусы.

— Можно попробовать…

Поклевка. Светлов подсек. Налим. Неужели в реке нет больше ничего, кроме налимов…

Я подумал про налимов, стало плохо.

— Замерз что-то, — сказал я. — Промок. Пожалуй, пойду.

— Да, идите… Виктор!

Светлов сидел на берегу. Дождь взбивал крупные пузыри на воде залива.

— Обязательно подумайте насчет названия для города, — сказал Светлов. — Вы же писатель, вы должны созидать смыслы.

— Мне кажется, население пока не готово. Все-таки Чагинск… они привыкли к этому названию.

— Да бросьте. Местное население против не будет, я вас уверяю. Мне, кстати, нравится Налимов. Налимов — хорошее русское название. Поищите, наверняка был какой-нибудь Налимов, соратник Пржевальского или известный покоритель… В нашей стране полно покорителей.

— Но Чагинск… — попытался возразить я. — Это историческое название.

— Странное историческое название, — поморщился Светлов. — Чага образуется, когда в здоровое дерево впивается паразит. С таким названием нельзя в будущее. Кто называет город именем гриба-паразита?

— Макарий Ингирьский, — ответил я.

Светлов потер лоб.

— Макарий? Ладно, уговорили… Мне кажется, есаул Налимов был у него проводником. Примерно так…

Светлов подсек очередного налима, снял с крючка, запустил в ведро. Налимов в ведре скопилось много, вода стала густой от слизи. Хотел окуней, а ловит налимов. Это же скучно, пора бы бросить, но он ловит их и ловит.

— Я все же пойду, — сказал я. — Промок. И устал.

— Таисии Павловне привет!

Обязательно.

Я вернулся на мост. Он дрожал еще сильнее, почти раскачивался. Я посмотрел вниз, и голова закружилась, вода стала коричневой, жирной, пожалуй, в некоторых случаях река действительно похожа на змею, интересно, как переводится «Ингирь»?

Нога не болела. Я несколько раз поднялся на носки — не болела. Я дошел до середины реки, оглянулся, но Светлова уже не различил; северный берег был затянут оживившимся дождем, дождь перебирался за мной через мост, я поторопился, но дождь догнал. Промокнуть сильнее я не мог, разве что замерзнуть.

Я свернул на Береговую. Улица была отсыпана модным петербургским щебнем, который впитывал воду и препятствовал образованию луж, надо купить такой и засыпать Снаткиной двор.

Федор.

Его машина стояла у забора, калитка открыта, я вошел. Не открывали долго, грохотали мебелью, лязгали замком, вроде бы свистели, как железом по стеклу…

Федор оказался в форменном, правда, босиком и без фуражки.

— Витя! — обрадовался полковник. — А ты чего гуляешь под дождем…

Я ткнул ему в шею шокером.

Федор оказался крепок, полковник и должен быть крепок, несгибаем, Федор отскочил, попытался, как мне показалось, достать пистолет, но кобуры на поясе не оказалось. А я добавил еще.

Федор упал.

Он ошалело ворочался на полу, пытаясь сесть. Я взял стульчик для завязывания обуви и хорошенько ударил им Федора, в лицо попал, с удовольствием. Давно хотел это сделать.

Кажется, сломал ему нос. Очень на это надеялся, приятно было бы сломать этому скоту нос…

Федор очнулся, но остался лежать.

— Ну и что? — спросил он. — Это ничего не изменит, Витя. Ничего…

Он сплюнул в сторону кровь.

— Ты всегда туповат был, Витя… И на сучек падок, так нельзя, я тебе тогда еще говорил, а ты не слушаешь… Не на ту кобылку поставил, Витя…

Федор вытер кровь рукавом.

— Ты всегда не на тех ставишь, а они потом дохнут… Все у нас ровно с Кристинкой тогда было, а тут ты нарисовался. На хрена ты приперся?

Я не стал ему отвечать.

— Дерьмо ты, Витя, — продолжал Федор. — Угробил Кристинку, а теперь за малую взялся. Смотри, и эта от тебя вздернется…

Я ударил его еще раз. Не ударил, ткнул сиденьем в лицо, Федор потерял сознание.

Лежал на полу. Дышал. Живой и проживет еще долго, ты становишься полковником и живешь дольше прочих, звание полковника добавляет семь лет к средней продолжительности.

Я обыскал Федора.

Серебряная ручка, сигареты, ключи.

В правом внутреннем кармане нащупалось что-то круглое, дробина. Зачем ему дробь? Я подцепил предмет ногтями и вытянул его на свет.

На ладони у меня лежал тяжелый серебряный клоп. Клоп удачи и счастья Чуга. Модель клопа, искусавшего Чехова по пути из Таганрога в Санкт-Петербург, в натуральную величину. Серебряный клоп удачи. Несколько поистерся, стал круглее, стал похож на мелкокалиберную пулю. Отличный клоп. Я положил Чугу в нагрудный карман.