Эдуард Веркин – Снег Энцелада (страница 175)

Я пообещал, а бабушка сказала, что позвонит послезавтра, но не позвонила, потому что умерла. Я не поехал на похороны, я посвятил бабушке «Пчелиный хлеб», я не буду никому посвящать «Чагинск: трудной и светлой дорогой». На рубеже третьего десятилетия нового века город на пороге перемен. Поступательно развивается торфяная и деревообрабатывающая промышленность, производство молока и мяса, аквакультура и газификация, бетон и насосы…

В четверть второго я все-таки опомнился. Надел дождевик и галоши Снаткиной, взял велосипед и поехал к вокзалу. По улицам текли мутные ручьи, я катил по ним, натыкаясь на камни и виляя.

Вокзальная площадь была, как всегда, пуста — ни машин, ни людей, закрытая почта, а «Абакан — Москва» никак не мог остановиться, прибывал и прибывал, а они наверняка ждали на вокзале, прячась от дождя, а я притаился за углом почты, на этом самом месте висел плакат, да, Паша Воркутэн, новые и лучшие песни, видимо, я все-таки ждал. В самых безнадежных ситуациях все равно ждешь. Машинист сбежит. Поезд сломается. В безнадежных ситуациях людям помогают, мне уже помогли, глупо надеяться на большее, но я немного надеялся, вдруг счет еще не закрыт?

Но ничего не случилось. Поезд окончательно прибыл и стоял три минуты. Роман и Аглая быстро вышли из вокзала и стали грузиться в восьмой вагон, восьмой всегда напротив вокзала. Единственные пассажиры, Роман подавал в вагон большой красный чемодан, Аглая старалась чемодан втащить.

Я вдруг подумал, что и я могу. Запрыгнуть в восьмой вагон. Или в пятый хотя бы, поезд на запад, четырнадцать часов — и Москва, паспорт с собой. Я выступил из-за почты, отряхнул приставший велосипед… Вернулся обратно за угол. Начальник махнула флажком, ну и все. Попробовал запомнить, но запомнил только ощущение от капель на лбу, поезд… Вид из-за угла, воронка сошлась в точку.

Все.

Надо было домой, но понял, что домой сейчас не смогу, там Снаткина, крабовые палочки, два телевизора, кладбище велосипедов, лампочки в сорок ватт. Конечно, можно залезть в «восьмерку», но в ней усну как вчера, спать в машине паршиво, затекает шея и ноги, и чудится, что вокруг стоят и смотрят. Лучше погулять, проветрить мысли, под дождем это происходит отлично — кажется, что вода вымывает лишнее. Это, кстати, на самом деле так: дождевая вода — прекрасный растворитель, она проникает в голову глубже обычной воды и размывает все постороннее, под дождем гулять полезно. Я решил купить что-нибудь и на Вокзальной площади сунулся в магазин «Товары», он был закрыт, но возле соседнего дома стоял Хазин.

Я его еще давно заметил, но не был уверен, что это Хазин, думал, просто похож, но потом увидел, что он. Мертвец, они любят таскаться под дождем, или видно их лучше, дождь сгущает вокруг них водяную пыль, отчего мертвецы становятся плотнее…

Я потрогал голову, закрыл глаза, а когда открыл, Хазин не исчез, ему некуда было исчезать, отныне он пребудет здесь, ни на поезде, ни на автобусе не покинуть ему Чагинск, проклят, забыт, приколочен.

Хазин побрел по Вокзальной вверх, в сторону Набережной, мимо парка, мимо клуба с заколоченными окнами, в котором давно работала Зинаида Захаровна, мимо домов с серым промокшим шифером, Хазин торопился, не оглядываясь, я с велосипедом за ним. Когда я вышел на Набережную, Хазин оторвался метров на двести. Я залез на велосипед и попытался поехать. Нога не сгибалась, крутил правой, левую отставлял в сторону.

В конце Набережной Хазин свернул к Ингирю, и я потерял его, а когда сам свернул, увидел, что Хазина больше нет, исчез, дождь растворил его в районе маслозавода; в этом месте исчезают все, с этого места был виден мост. Река поднялась метра на два и добралась до середины опор, ледоломы торчали из воды острыми макушками, под мостом скопился мусор — поваленные деревья, коряги, бутылки и грязная пена.

Я спустился к мосту и дошел до середины. Сам мост ощутимо подрагивал от напора, я подумал, что еще дня три дождя — и РИКовский смоет.

Ингирь свернул в карьер и теперь тек через него, карьер был затоплен, в низинах вода переливалась через берег и успела размыть дорогу в сторону Нельши. На берегу карьера сидел рыбак, на плечи накинута прорезиненная плащ-палатка, у ног удочка, старинная бамбуковая, не помню, когда такую видел. Эмалированное ведро.

Еще один, как и я, ненормальный. Я не видел здесь рыбаков в хорошую погоду, зато теперь пожалуйста, псих с удочкой и ведром, и плевать ему на дождь. В дождь должны клевать окуни, так, я всегда хотел хоть раз попробовать. Сидеть в дождь в непромокаемом плаще, почти наверняка зная, что на всей реке ты один, ловить окуней, потом под деревом развести костер, сварить уху, согреться, уснуть.

— Паршивая погода, — сказал человек и обернулся ко мне. — Виктор, вам, я гляжу, тоже дома не сидится, все гуляете…

Светлов Алексей Степанович.

Вокруг ни машины, ни катера, ни вертолета, только Светлов. Взялся. Впрочем, вертолет мог и улететь. Правда, я лопастей не слышал. Это мог быть бесшумный вертолет.

Наверное, если бы я не промок и не измотался, то удивился бы сильнее. А может, не удивился. Под Чагинском много пещер. Современные квадрокоптеры практически бесшумны.

— Виктор, я рад вас видеть!

Я подошел ближе. Светлов. Ловил рыбу под дождем.

— Я тоже рад вас видеть, Алексей Степанович.

Я не мог спуститься к Светлову с велосипедом, остался на краю карьера, застряв немного в раскисшем песке.

— Сегодня я понял странную вещь — многие мне знакомые люди имеют тезку-теннисиста, — сказал Светлов. — Вы никогда такого не замечали?

— Нет, — сказал я. — Но мир… странная штука.

— Мир чрезвычайно скучен, вы уж мне поверьте… А вы, Виктор, как погляжу, промокли? Может, вам машину вызвать?

— Спасибо, Алексей Степанович, но я люблю дождь. Нервы успокаивает.

— Согласен. В дожде есть некая музыка, банально, но это так.

Светлов выставил из рукава руку, сделал вид, что дирижирует погодой.

— В дождь случается… всякое.

— Дождь есть переток массы, — сказал Светлов. — С неба на землю. Физика, однако. Вы давно здесь?

— Пару недель.

— И где остановились?

Светлов перестал дирижировать, спрятал руку под плащ.

— У Снаткиной.

— В ее доме?

— В ее доме и у ней самой. В том смысле, что Снаткина жива.

Я стоял на насыпи, держась за велосипед. Алексей Степанович Светлов в плаще и броднях сидел у воды. С удочкой. И ведром налимов рядом.

— Ого! Таисия Павловна… неужели до сих пор безобразничает?

— Более чем. За клюквой еще ходит.

— Молодец, однако. Сколько ей?

— Самая старая в районе, недавно ей телевизор подарили. Как старейшей жительнице…

Речная вода затекала в залив, по его воде кружили вьюны разного размера, словно на дне карьера происходил бал водяных.

— А вы что забыли в Чагинске? — поинтересовался я. — Отдыхаете? Или по делу?

— Отдыхаю, — ответил Светлов. — Иногда заезжаю сюда по старой памяти. Мне здесь нравится, планирую домик прикупить. Здесь есть свободная недвижимость?

— Сколько угодно.

— Надо посмотреть. В наши дни работы, знаете ли, немного. Предприятие настроено, функционирует практически без моего вмешательства, все делают сами. Иногда даже обидно… Словно меня и нет вовсе…

Леска натянулась, сторожок на третьем колене звякнул, Светлов подсек, быстро выбрал леску и вытянул налима на берег. Рыба смирно лежала на песке, не шевелилась.

— Сами, все делают сами…

Светлов сдернул налима с крючка, небрежно бросил в ведро.

— Хотел окуней половить, — вздохнул Светлов. — Но эти глисты вялые цепляются и цепляются… Наверное, давление. Или вода слишком мутная. С погодой не повезло.

Налимы. Небольшие, в полруки, скользкие, они послушно сидели в ведре. Наверное, действительно давление. Во всяком случае, налимы выглядели пришибленно, выбраться не старались.

— А вы что тут делаете, Виктор?

Вода мутная. Дожди размыли глиняные пласты, и теперь Ингирь молочно-кофейного цвета.

— Книгу пишу, — ответил я. — То есть пишем. Писали… Я и Роман. Может, помните, он тогда еще казаком был.

— Помню, как забыть! — Светлов обрадовался, причем, похоже, искренне. — Хоть куда казак был! Он что, писатель теперь?

— Да какой писатель, так…

Дождь пошел полосами, теплой, холодной, еще холодней, от этой полосатости знобило, пленка не выручала от дождя, напротив, казалось, что она его собирает.

— Балуется. Роман хотел сочинить про те события. Про исчезновение. Помните?

— Да. Два мальчика пропали. Мы искали, помню…

— Их не нашли.

— А мать одного, кажется… не выдержала.

— Все так. Про это и хотели написать. Вроде как реконструкция событий, психологическое расследование, так Роман видел. А Аглая… Аглая, она здешняя, в детстве была с одним из мальчишек знакома… Мне тема показалась живой, вот и решил посмотреть.

— Да… — Светлов насаживал на крючок красных червей. — Тема непредсказуемого прошлого, это, пожалуй, нужная тема…

— Да оказалось и не нужная особо, — я с досадой махнул рукой. — Поиграли в литературу, поиграли в детективов — и уехали.

— Уехали?