Эдуард Веркин – Новое Будущее (страница 45)

Платили хорошо, я впрок закупил солярки, сахара, соли, комбикорма и удобрений. Но и повкалывать пришлось знатно: мы сдирали некрасивый полевой дерн и на его место стелили импортный зеленый газон. Иногда приезжал министр и наблюдал с балкона за нашей возней. Я с удивлением заметил, что работники усадьбы при виде министра кланяются в пояс. Может, в городах уже давно такие порядки, но мне, провинциалу, это казалось диковатым.

Однажды, когда наша работа была почти закончена, ко мне подошел майор ФСБ и сказал:

– Пройдемте, хозяин хочет с вами поговорить.

Я повиновался. При входе во дворец мне велели надеть бахилы и подвели к министру. Я вежливо поздоровался, но кланяться не стал.

– Правда ли, что вы учитель словесности? – спросил он.

– Только по диплому. Работал в пожарной охране и землю пахал.

– Как вам мое именье?

– Роскошно, прям как у Троекурова.

Министр не считал моей иронии и довольно улыбнулся:

– Так и было задумано. Все натуральное, как в ХIХ веке: дерево, камень, раствор на яичных желтках. Даже утеплитель под крышей не полистирол, а как в старину – дранка! И храм неподалеку. И охота в этих местах знатная!

Дальше министр пустился в дидактические рассуждения о правильном укладе жизни. Я особо не прислушивался. К чему мне знать, какая мода нынче у богачей? В конце монолога я уловил вопросительную интонацию и понял, что меня, как образованного человека, позвали похвалить увиденное.

– Впечатляет, – сказал я равнодушно.

Мне налили стакан водки и дали закусить бутербродом с салями. Водка была мягкой, а от колбасы неприятно отрыгнулось. Много лет я питался мясом домашнего скота и забыл вкус фабричных копченостей. Желудок тоже отвык. С усталости я захмелел, набрался наглости и спросил майора:

– Слушай, а ты не мог бы узнать про одного человека на Марсе? Я слышал, вы это делаете за деньги.

– В барском доме не положено разговаривать, когда не спрашивают, – ответил офицер.

Через неделю, как обычно проверяя сообщения на телефоне, я получил письмо от неизвестного абонента. Мне предлагалось подъехать к закрытой бензоколонке на полузаброшенном шоссе. В назначенный день я сунул нож за голенище и рванул к заправке.

– По жене скучаешь? – спросил майор, даже не поздоровавшись.

Я молча кивнул.

– Разговоры с Марсом запрещены, потому что для перехвата сигнала используются военные радиочастоты. Это вопрос стратегической безопасности страны. Устроить обмен сообщениями можно, но если меня засекут, то посадят на пожизненное. Так что будет очень дорого.

– Продам почку.

– Не советую. Лучше продай личность. Не больно и стоит дороже.

Рынок продажи личных данных существовал со времен первого полета на Марс. Люди, отчаявшиеся добиться благополучия на родной земле, начинали маниакально бредить полетом. Как моя Ирка, они готовы были лететь по чужим документам и жить чужую, но, может быть, лучшую жизнь. Они скупали паспорта и отправляли сразу несколько анкет, увеличивая тем самым свои шансы. Находились и такие, что готовы были продать собственное имя и трудовую биографию. Первые готовы были биться за удачу даже на чужой планете, вторые отчаялись настолько, что за деньги вычеркивали себя из списка живых. Не знаю, как там обустроились первые, но последние обычно погибали в пьяной драке с себе подобными. Вспомнились обугленные трупы бродяг.

Страшно так сразу отречься от себя, допустить, что тебя не опознают даже мертвого. Так хоть соседи спохватятся, отнесут на кладбище, вобьют в глину простой нестроганый крест. Но притяжение к Ирке действовало сильнее, чем страх смерти и забвения.

Что ж, вероятность нашей встречи ничтожно мала. Но если она все же ответит, если окажется, что она довольна и ни о чем не жалеет, я наконец успокоюсь. И буду просто доживать. А вдруг она напишет, что скучает и ждет? Тогда мне будет к чему стремиться, тогда я сам начну скупать чужие данные и отправлять анкеты. Может, мы даже встретимся, пусть дряхлые и седые, пусть в тесном кубрике марсианской станции, но мы разденемся догола и уснем, обнявшись. И все будет как раньше. «Была не была, будь что будет», – подумал я, вошел в «даркнет» и выставил себя на продажу.

Ждать пришлось недолго. Мои документы понравились интеллигентной городской семье. Хорошо образованные, но плохо приспособленные к жизни люди. Такие же, как мы с Иркой. Были еще предложения, некоторые даже выгодней, но я подумал: «Пусть мое имя служит товарищам по несчастью».

Мы встретились на той же заброшенной бензоколонке, что и с майором. Муж, худой, лысеющий доходяга, вел переговоры, а жена направляла на меня ружье. Руки ее дрожали. «Тоже мне интеллигенты», – подумал я, спокойно пересчитал деньги и протянул лысому документы.

– Теперь чип, без него сделка не состоится.

– Понимаю. – Я достал из кармана пассатижи, расшатал и вырвал зуб. Лысый просветил его сканером, убедился в наличии чипа и кивнул жене. Они стали боязливо пятиться к своей машине, продолжая угрожать мне ружьем. Я представил, как этот бедолага будет тушить на Марсе искрящие электрощиты, и рассмеялся. Господи, до чего мы все докатились! Когда покупатели уехали, я прополоскал рот самогоном и немного выпил, чтобы унять боль.

Узнав, что деньги при мне, майор тут же привез военную радиостанцию, показал, как кодировать, отправлять и перехватывать сигнал. Предупредил о строгой секретности и пригрозил убийством за лишний треп.

Быстро разобравшись с устройством, я отправил шифровку. На Марс радиограмма придет под видом официального запроса из центрального аппарата ФСБ. Майор объяснил, что офицеры на марсианской станции в доле и обязаны мне ответить. А если Ирка найдется, то они пришлют от нее кодированное письмо. С того самого дня я перестал читать вслух. Теперь я каждый вечер крутил ручки настройки и слушал монотонное шипение радиоэфира. Потянулись дни тяжелого ожидания.

Так прошел год, потом другой, потом третий. Я пробовал звонить майору, но номер не обслуживался. Разные мысли приходили по вечерам, но надежда, пусть и слабая, все еще жила во мне. Поэтому, несмотря ни на что, я надевал наушники и вслушивался в пустоту.

Однажды морозным зимним вечером мое одиночество нарушил непрошеный гость – участковый уполномоченный полиции. Менты с добром не приходят, поэтому я встретил его с охотничьим карабином в руках.

– Я так и знал, что ты не улетел, – полицейский совсем не испугался, а, наоборот, довольно приветливо улыбнулся. – Не помнишь меня? Я же Витя-историк. Мы же с тобой в общежитии в одной комнате жили, пока ты на Ирке не женился.

– Витек? Ну ты и раскабанел!

– Знамо дело, государственный паек как-никак, – Витя похлопал себя по животу.

– Ну, проходи, выпьем-закусим, раз так. – Теперь встретить старого знакомого – настоящее чудо, поэтому мы побросали оружие и обнялись.

Просидели дотемна. Сначала рассказали друг другу, как докатились до жизни такой: я – до продажи личности, Витька – до полицейской службы. Потом я завел дизель и сказал:

– Извини, у меня эфир. Не могу пропустить. Ты подожди, еще посидим, музыку послушаем. Помнишь наших электронщиков? У меня есть запись, наш студенческий джем-сейшен. Эх, жаль, Ирки нет.

– Помянем, – сказал Витек и закрыл рот рукой так, будто ляпнул лишнего.

– Да ты что, Ирка же улетела, а не умерла. Или ты про отца? – И тут по Витькиным глазам я понял, что он не про отца. Через секунду я повалил его на пол, затянул на шее форменное кашне и стал душить, приговаривая: «А ну, говори, мусор, где моя жена». Когда Витька захрипел, я испугался и отпустил его.

– Я думал, ты догадываешься, – сказал он, когда продышался и прокашлялся, – про всю эту ерунду с Марсом. Ну, сам подумай, американцы слетали, исследовали, а жить там не стали. Китайцы только роботов-наблюдателей оставили. А наша матушка-Россия, впереди планеты всей, давай, значит, заселять безжизненную планету. С чего бы это? Территории, что ли, не хватало?

– Я Ирке всегда говорил, что это странно.

– В России остались три обжитые полоски земли: одна – вдоль нефтяной трубы, вторая – вдоль газопровода и третья – вдоль нашего ТАМа. Те, кому удалось присосаться к этим артериям, – ликвидный народ. Те, что не смогли, – биомусор. А кто будет лишние рты кормить? В Москве ж не демократы американские и не леваки европейские заседают, чтобы неудачникам пособия назначать. Вот они и разрекламировали Марс, чтобы лишние люди сами просились улететь.

– Это я, допустим, и сам подозревал. Ты лучше скажи, почему ты Ирку заживо хоронишь? Что, там, на Марсе, совсем плохо?

– Нет никакого Марса, братан. С наших космодромов просто капсулы на высокие околоземные орбиты выводят, и все. Просто стреляют в космос живыми людьми. Они летят-летят, а потом бац – дышать трудно, а потом бац – кровь носом пошла. И тогда до них доходит, что их просто выбросили. Но обратной дороги нет. И умирают они в страшных муках от удушья.

– Не может быть, уже бы все знали. Хотя бы слухи разные ходили. Такое не скроешь.

Витя усмехнулся:

– Люди две тысячи лет верили, что их после смерти в царствие небесное пустят. Находились те, кто кричал им: «Очнитесь, это выдумки, давайте жить здесь и сейчас!» Так их под одобрительное улюлюканье толпы сжигали на кострах. Были и те, кто, узнав правду про Марс, писали в интернете и рассылали предупреждения в мессенджерах. Их арестовывали за распространение заведомо лживой информации, пытали в тюрьмах, убивали. И самое главное – над ними смеялись как над врагами прогресса.