Эдуард Сероусов – Вычисление (страница 2)
Совет Земли принял единственное решение, которое можно принять в такой ситуации: санкционировал все три миссии. Одновременно. С расчётом, что «на месте будет достигнут консенсус».
Кёрт криво улыбнулась в темноту мостика. «Консенсус на месте» – это формулировка из протокола заседания, которую она прочла перед отлётом. Официальный документ. Сорок семь страниц обсуждений, выжатых в три слова.
Земля не могла выбрать. Поэтому Земля отправила всех. Это называется «делегированием полномочий». Другое название – «перекладывание ответственности на людей, которых ты не услышишь ещё пятьдесят лет».
Она летела именно потому, что понимала это с самого начала. «Эдем» должен был успеть собрать достаточно данных до того, как Вайс примет решение. Не убедить его – убеждение требует времени, которого нет. Просто собрать. Зафиксировать. Сделать уничтожение знания невозможным, даже если объект будет уничтожен.
Это было лучшее, на что она рассчитывала.
Семьдесят два часа.
«Трибунал» опередил её на семьдесят два часа.
Кёрт взяла кофе из магнитной ниши – герметичная чашка, тёплая на ощупь, автоматика поддерживала температуру – и поднесла к губам, не открывая клапана. Просто держала. Тепло металла через ладонь. Что-то конкретное.
– «Тихий», – сказала она. – Данные по ускорению вычисления. С момента входа трёх кораблей в систему.
– Данные ограничены. «Эдем» прибыл сорок минут назад. За этот период темп вычисления увеличился на ноль целых две десятых процента. Погрешность измерения высокая – временной ряд слишком короткий. Экстраполяция ненадёжна.
– Прогноз.
– Расчёт недостаточен для прогноза. Слишком мало данных.
– Тогда рабочая гипотеза.
– Если зависимость линейная – присутствие трёх кораблей сократит расчётное время завершения приблизительно на восемь-двенадцать недель. Если зависимость нелинейная – оценить невозможно без большего объёма наблюдений.
Кёрт открыла клапан кофе и сделала глоток. Горько. Кофе в пакете после девяти лет хранения становился горьче – не испорченным, просто горьким, как если бы вкус времени был именно таким.
Восемь недель. Или меньше. И «Трибунал» уже здесь, уже занял позицию, уже – она была уверена в этом так же, как была уверена в изотопных аномалиях TŻO, – уже готов к тому, что считает своей работой.
Она хотела злиться. Злость была бы уместной, практичной, продуктивной. Но злость требовала удивления, а удивления не было. Она не удивлялась Вайсу. Она ждала его.
Мутаги она заметила через переборку – через узкое прозрачное окно, которое в инструкции называлось «смотровым портом» и которое никто никогда не использовал по назначению, потому что смотреть через него можно было только в технический коридор по правому борту, а там обычно не происходило ничего примечательного.
Сейчас там происходил Мутаги.
Он держался за поручень обеими руками – широко, на ширине плеч – и тянул себя назад, медленно, методично, восемь минут растяжки в невесомости, которую не отменял даже минимальный тяговый режим двигателей после пробуждения систем. В невесомости растяжка выглядит иначе, чем на планете: тело не давит на суставы, мышцы расслабляются иначе, и человек в этом процессе похож на что-то водное, плавное. Мутаги был единственным человеком на «Эдеме», в котором невесомость не выглядела неловкостью.
Это было одно из трёх его постоянных действий, которые экипаж знал наизусть. Первое – растяжка каждое утро по корабельному времени, восемь минут, смотрит в иллюминатор. Второе – называл технические отсеки старыми флотскими именами, давно вышедшими из употребления: «трюм» вместо «нижний технический», «шпангоут» вместо «структурный каркас». Третье – проверял крепления скафандров. Всегда дважды. Своего и чужого – если видел, что кто-то торопится.
Никто не знал, что он думает во время растяжки. Он не рассказывал.
Сейчас он смотрел в иллюминатор. Не в то же окно, что Кёрт, – его иллюминатор выходил под другим углом, туда, где TŻO был видим краем диска, смазанным, тёмным. Лицо Мутаги было обращено к нему с выражением, которое Кёрт не сразу распознала, а когда распознала – не нашла, что с этим делать. Не страх. Не благоговение. Что-то, что бывает у человека, когда он уже знает ответ и не рад этому.
Она отошла от смотрового порта.
Мутаги боялся за всех. Это была его профессия. Он боялся правильным образом – методично, заранее, без паники. Он проверял крепления дважды и называл отсеки старыми именами, потому что старые имена напоминали о том, что корабль – это не офис в космосе, а место, где физика ошибок не прощает. Она уважала его за это. Именно поэтому – не стала открывать смотровой порт и говорить что-нибудь.
Некоторые вещи человек делает в одиночестве. Смотреть на то, что тебя пугает, – одна из них.
Сообщение от «Трибунала» пришло, когда она заканчивала первый системный доклад. Не на общий канал. Напрямую, от Вайса, только для «Эдема». Текстовое – не голосовое, без задержки интерпретации, без паузы в полторы секунды туда-обратно. Слова, подобранные заранее.
Кёрт прочла сообщение дважды. Не потому что не поняла с первого раза. Потому что хотела убедиться, что читает именно то, что написано, а не то, что ожидала прочесть.
«Принял на себя оперативную ответственность».
Не «запрашивает координацию». Не «предлагает протокол совместных действий». «Принял». Прошедшее время, завершённое действие, факт, не требующий согласования.
«Рекомендую оставаться за пределами зоны».
Рекомендую – это юридически не «приказываю». Но выбор позиции исходил из того, что позиция уже занята. «Трибунал» стоял в коридоре подлёта. «Эдем» должен был или следовать рекомендации, или входить в систему через нерасчётный маршрут с соответствующими потерями дельта-V.
Вайс знал математику. Это не было предложением. Это было предложением, из которого уже выбраны все альтернативы, кроме одной.
Кёрт поставила пустую чашку в магнитную нишу. Потом взяла её обратно. Поставила снова. Убрала руки на подлокотники и держала там – обе, плоско, ладонями вниз.
– «Тихий», – сказала она. Голос уже стал её собственным, криосонный хрип прошёл. – Выведи схему позиций. Всех трёх кораблей, объект, и – расчётный коридор подлёта. С дельта-V для каждого возможного манёвра «Эдема».
Схема появилась на основном экране. Три точки – белая, синяя, красная. Красная ближе всего к TŻO, в месте, где коридор сужался между гравитационными влияниями остатка протозвезды и самого гиганта. Там, где экономия дельта-V была максимальной, а обходной путь стоил столько, что разница между «войти сейчас» и «войти через четыре месяца» определялась именно этим коридором.
Между красной точкой и коридором – линия. Тонкая. Синтетически-оранжевая. Маркер «Тихого».
Кёрт знала значение этого маркера – она сама задавала параметры отображения перед отлётом, потому что не хотела, чтобы «Тихий» интерпретировал за неё. Оранжевый означал «объект с кинетическим потенциалом в зоне вектора движения».
Не «корабль в коридоре».
Кинетический потенциал. В зоне вектора движения.
Она смотрела на схему долго. Дольше, чем нужно для понимания.
– Подтвердите интерпретацию маркера, – сказала она наконец.
– «Трибунал» занял позицию в оптимальном коридоре подлёта. Его кинетические системы находятся в конфигурации, совместимой с возможностью перехвата или создания заграждения. Это не означает активной угрозы в настоящий момент. Это означает, что конфигурация такую угрозу допускает.
– Это заграждение, – сказала Кёрт.
«Тихий» не ответил. Ответ не требовался – это было утверждение, а не вопрос. И потому что «Тихий» никогда не тратил слов на подтверждение того, что уже было сказано точно.
На экране три точки висели в пустоте. TŻO тлел в иллюминаторе за её спиной – тёмно-красный, почти коричневый, огромный. Где-то внутри него – глубоко, в ядре, невидимая и неощутимая ни одним человеческим прибором без специальной аппаратуры, – нейтронная звезда продолжала работу. Три миллиарда лет без перебоев, без пауз, без интереса к тому, кто смотрит снаружи.
Кёрт убрала руки с подлокотников. Взяла пустую чашку. Вернула на место.
Заграждение.
Вайс прибыл первым, занял коридор, объявил о принятии ответственности и предложил «Эдему» остаться в стороне. Формально – в рамках мандата. Фактически – он уже выиграл первый ход, и сделал это ещё до того, как она открыла глаза.
Двадцать лет.
Она встала с кресла и снова подошла к иллюминатору. TŻO занимал почти весь обзор – стена тлеющего газа, медленно пульсирующая фотосфера, красный свет, который был не светом, а отсутствием темноты. Она смотрела на него так, как смотрела на спектрограммы перед конференцией – не ища нового, а закрепляя известное. Ритуал. Точка отсчёта.
Там, внутри, продолжалось то, чему она не знала имени. Не «мышление» – это было бы антропоморфизмом, который она никогда себе не позволяла. Не «вычисление» в том смысле, в каком «Тихий» обрабатывал навигационные данные. Что-то, для чего в языке ещё не было точного слова, потому что язык создают существа, у которых не было трёх миллиардов лет и ста триллионов тесла.