Эдуард Сероусов – Воронка Эриды (страница 4)

– Экзотическая материя. Плотность – от 8 до 15 грамм на кубический сантиметр, в зависимости от участка. Для сравнения: сталь – 7.8.

– Проходимость?

– Неизвестна. Мы не знаем, как этот материал реагирует на бурение, резку, нагрев. Мы вообще не знаем, что это за материал. Только плотность и спектр поверхности.

– Дельгадо, – сказала Рен. – Не сейчас. Сначала – данные. Потом – план. Потом – решение.

Сержант кивнул. Он не спорил. Но Рен видела – он уже считал. Тридцать метров материала плотнее стали, скафандры с четырьмя часами кислорода, двенадцатиметровый канал за стеной, ведущий в неизвестность. Для Дельгадо это была задача, сформулированная в конкретных числах. Он любил конкретные числа. Они превращали непостижимое в решаемое.

– Хисаши, – сказала Рен. – Термальная карта. Паттерн горячих зон. Что он означает?

Хисаши вздохнул. Длинный, медленный вздох – Рен научилась его читать: это не усталость. Это момент, когда учёный решает, насколько далеко может зайти в интерпретации, не выходя за границы данных.

– Паттерн – не случайный. Это я могу утверждать. Статистический анализ распределения горячих зон исключает случайный нагрев с вероятностью… ну, с высокой вероятностью. Что это означает – другой вопрос. Если бы я… нет, подожди. Если бы этот объект был машиной – любой машиной, произведённой людьми, – я бы сказал: перед нами система с активными компонентами и пассивной оболочкой. Компоненты работают. Оболочка – изоляция. Каналы – коммуникация между компонентами. Центральная камера – управляющий модуль или источник энергии.

Он поднял палец.

– Но. Это не машина, произведённая людьми. Я натягиваю человеческие категории на нечеловеческий объект. Это может быть что угодно.

– Допущение принято, – сказала Рен. – Работай с ним. Что ещё?

Хисаши помедлил. Потом тронул экран – термальная карта сменилась другим изображением. Спектрограмма. Линии – яркие, чёткие, как штрих-код. Рен не могла их прочитать, но видела, как Хисаши смотрит на них – так, как верующий смотрит на реликвию.

– Спектр поверхности, – сказал он тихо. – Предварительный анализ подтвердил данные зондов. Линии поглощения соответствуют… – он осёкся. – Нет. Не соответствуют. Ничему не соответствуют. Это новые элементы. Или известные элементы с изотопными соотношениями, которых не бывает в природе.

– Не бывает – или мы не наблюдали?

– Не бывает. – Хисаши посмотрел на неё. Впервые за разговор – прямо, без увёрток. – Рен. При естественном r-процессе – это процесс образования тяжёлых элементов при взрывах сверхновых и слияниях нейтронных звёзд – изотопные соотношения подчиняются определённым закономерностям. Всегда. В любой наблюдаемой звезде, в любом метеорите, в любом образце лунного грунта. Здесь – нет. Это вещество создано процессом, отличным от любого наблюдаемого. Либо это процесс, которого мы не понимаем. Либо – управляемый.

Слово «управляемый» повисло в воздухе, как дым.

Управляемый нуклеосинтез. Управляемое создание тяжёлых элементов. Управляемый взрыв сверхновой. Рен не была физиком, но она умела складывать два и два. Если кто-то умел управлять процессом, который создаёт элементы тяжелее железа, – кто-то, живший миллиарды лет назад, – то этот «кто-то» оперировал энергиями, рядом с которыми весь арсенал человечества был спичкой.

– Капитан. – Хисаши снова потянулся к экрану. – Ещё одно. Я оставил это напоследок, потому что… потому что хотел проверить дважды.

Он переключил изображение обратно на термальную томограмму. Увеличил. Ещё увеличил. Центральная камера – самая горячая зона – заполнила экран.

– Видите? – Он указал на контуры. – Камера не пустая.

Рен пригляделась. Гравиметрическая карта внутри камеры показывала неоднородность – сгущение массы в центре. Небольшое. Компактное. Плотность – шкала ушла в красный.

– Плотность центрального объекта – около сорока грамм на кубический сантиметр, – сказал Хисаши, и Рен услышала, как его голос дрогнул – едва заметно, на одном слове. – Для сравнения: самый тяжёлый стабильный элемент, осмий – 22.5. Это плотнее любого известного вещества. Размер – около ста пятидесяти метров.

Он замолчал. Мостик молчал. Вентиляция гудела.

– Он не просто тёплый, – сказал Хисаши. – Он не просто тёплый неравномерно. Здесь есть структуры. Внутренние камеры. Десятки. Может быть, сотни. Это не монолит. – Он сглотнул. – Это – здание. И в его центре – что-то, чего не бывает. Вообще. Что-то, чего в этой Вселенной быть не должно.

Рен замерла.

Две секунды. Три. Неподвижность, пустой взгляд – экипаж знал эти мгновения, и никто не нарушил тишину. Мостик ждал.

Потом – ровный голос:

– Фукуда, сообщение на Землю. Приоритет – максимальный. Хисаши, полный отчёт на моём столе через три часа. Дельгадо, предварительный план высадки на поверхность – утром. Обианг – карантинный протокол уровня четыре в полную готовность. Вопросы – нет.

Она отстегнулась от ложемента. Оттолкнулась. Проплыла к выходу. В дверях – обернулась. Узел Эриды на экране: разрезанный пополам, просвеченный насквозь, обнажённый до своей невозможной сердцевины.

Камень, который не был камнем. Молчание, которое не было тишиной. И что-то в его центре – плотнее любого элемента, теплее любого объяснения, ждущее.

Тридцать лет.

Рен вышла с мостика. Руки дрожали. Она сжала их в кулаки и дрожь прекратилась.

Не прекратилась. Спряталась. Рен это знала. Но прятать было достаточно. Пока – достаточно.

Глава 2. Первый вход

Локация: Поверхность и внутренние камеры Узла Эриды POV: Марко Дельгадо Время: День 4

Скафандр ВКД-12М весил сто двадцать килограммов – на Земле. В невесомости он не весил ничего, но масса никуда не делась, и при каждом движении Дельгадо ощущал инерцию: тело поворачивалось, а скафандр на долю секунды отставал, как чужая кожа, не до конца приросшая к телу. За десять лет операций в пустоте он привык, но привычка не означала комфорт. Скафандр был тесен в плечах (его плечи были шире стандартного допуска), жёстковат в коленных сочленениях (левое требовало замены ещё на Церере) и вонял. Пластик регенератора, собственный пот, остатки дезинфектора после последней чистки – кислый, медицинский запах, который въелся в подкладку шлема навсегда.

Четыре часа кислорода. Основной баллон и резервный. Индикатор на внутренней стороне визора: зелёная полоска, длинная и обнадёживающая. Через час она станет короче. Через три – жёлтой. Если станет красной – значит, он уже ошибся. Дельгадо не собирался ошибаться.

– Группа, проверка связи. По порядку.

Голоса в шлемофоне – чёткие, сухие, без помех. Пока.

– Нильсен, норма. – Коста, норма. – Варма, норма. – Ли, норма. – Такахаси, норма. – Бейкер, норма.

Шесть голосов. Шесть человек за его спиной – вернее, вокруг него, потому что в невесомости «за спиной» – условность. Его группа. Его ответственность.

Дельгадо оттолкнулся от шлюзовой створки катера и посмотрел вниз. Нет – не вниз. В направлении Узла. Слово «вниз» здесь не работало, здесь не работало ничего из того, что мозг привык считать ориентирами. Катер висел в двухстах метрах от поверхности объекта, удерживаемый микроимпульсами двигателя ориентации, и Узел заполнял всё поле зрения – огромный, тёмный, молчаливый.

Вблизи он выглядел иначе, чем на экранах «Вольфрама». На экранах – бесформенная глыба, тёмная картофелина. Вблизи – ландшафт. Поверхность была не гладкой: бугры, борозды, складки – застывший рельеф, похожий на вулканическую породу, только цвет неправильный. Не серый и не чёрный, а какой-то промежуточный, с матовым отливом, который менялся в зависимости от угла освещения фонарём. В одном ракурсе – антрацит. В другом – что-то почти коричневое, как старая кость. Свет фонаря не отражался от поверхности, а тонул в ней – частично, как в войлоке. Странное впечатление: луч достигал поверхности и терял резкость, размывался, как будто последние сантиметры проходил через мутное стекло.

– «Вольфрам», Дельгадо. Группа в полном составе. Начинаем спуск к точке проникновения.

– Принято, Дельгадо, – голос Рен. Ровный. Рабочий. – Телеметрия чистая. Хисаши ведёт вас к маркеру.

– Хисаши, курс.

– Азимут 038, удаление 400 метров от вашей позиции, – голос Хисаши звучал взволнованно, и Дельгадо мысленно отметил это, как отмечал любую переменную в операционной среде. Взволнованный учёный – не опасность, но фактор. – Ищите впадину… нет, подожди. Не впадину. Скорее – борозду. Длинную, метров сорок, ориентированную примерно север-юг. В её центре – участок, где гравиметрия показывает минимальную толщину оболочки. Тридцать метров до первого канала.

– Тридцать метров чего?

– Экзотической материи. Плотность – около восьми грамм на кубический сантиметр, в этом конкретном участке. Ваш алмазный бур должен… ну, теоретически должен справиться. Мы не знаем наверняка.

– Теоретически. – Дельгадо не вложил в слово интонации. – Принято. Группа, спуск. Такахаси, бур. Бейкер, анкерное оборудование. Остальные – стандартная тройка: два наблюдателя, один на связи. Нильсен, ты на связи.

– Есть.

Они пошли вниз – к Узлу. Нет, не вниз. Они пошли к нему. Микрогравитация объекта была ничтожной – двенадцать километров камня (или чего-то, похожего на камень) создавали притяжение, которое можно измерить приборами, но невозможно почувствовать телом. Группа двигалась на маневровых ранцах – короткие импульсы сжатого азота, толкающие скафандр в нужную сторону. Дельгадо привычно контролировал дистанцию и скорость сближения. Два метра в секунду. Полтора. Один.