Эдуард Сероусов – Воронка Эриды (страница 2)

Перегрузка к этому моменту снизилась до семи десятых g – некомфортно для земных привычек, терпимо для экипажа, привыкшего к переменной тяжести. Хисаши устроился в третьем ложементе и немедленно подключил свой планшет к системе наблюдения, вытянув на боковой экран собственные графики. Обианг села четвёртой, молча, сложив руки на коленях.

– Два часа, – сказала Рен. – Сенсоры пишут. Вводная – короткая.

Она тронула панель, и на главном дисплее развернулась модель: объект, орбитальная траектория «Вольфрама», шкала расстояний. Узел Эриды на модели выглядел как серый бесформенный камень – реконструкция по радарным данным, полученным автоматическими зондами за последние двадцать лет. Грубая. Неточная. Лучшее, что у них было.

– Объект – двенадцать километров в максимальном поперечнике, неправильная форма, альбедо четыре процента. Это то, что мы знали. Вот что мы знаем теперь.

Она переключила режим на инфракрасный. Серый камень стал пятнистым – оранжевые зоны на тёмном фоне, неравномерно распределённые по объёму.

– Термальная аномалия: плюс четырнадцать Кельвинов к ожидаемому фону. Неравномерная. Горячие зоны – преимущественно в верхней полусфере, если условно определить ориентацию по оси вращения. Гравитационные микровозмущения – гравиметр фиксирует нелинейности в поле объекта, не согласующиеся с его видимой массой и формой.

– Нелинейности какого порядка? – Хисаши уже не слушал вводную, он смотрел на свой планшет, пальцы двигались по данным. – Нет, подожди. Это гравиметрические данные реального времени?

– Последний час.

– Отклонение от модели однородного тела… – Хисаши замолчал, считая. Его губы шевелились. – Три процента. Нет, четыре. Это много, Рен. Это значит, внутри – неоднородность. Не порода, не лёд. Структура. Пустоты или, наоборот, сверхплотные включения. Или и то, и другое.

– Сверхплотные включения? – Дельгадо спросил ровно, без интонации.

– Зоны с аномально высокой плотностью, – Хисаши обернулся к нему. – Представь каменный шар, внутри которого вольфрамовые ядра. Снаружи он выглядит как камень, но гравиметр покажет неоднородность, потому что…

– Я понял, – сказал Дельгадо. – Вопрос другой. Это опасно?

Хисаши открыл рот, закрыл. Потом – честно:

– Я не знаю.

– Принято, – сказала Рен. – Хисаши, что тебе нужно в первые сутки на орбите?

– Всё. – Он поднял руки, предвосхищая возражение. – Ладно. Нет, подожди. Приоритеты. Первое – полная гравиметрическая карта. Нужны шесть-восемь витков для томографии. Второе – спектроскопия поверхности в расширенном диапазоне. Третье – пассивное сканирование электромагнитного фона. Есть ли у объекта собственное излучение помимо термального.

– Это пассивные методы?

– Полностью пассивные. Мы только слушаем.

– Фукуда, расход?

– Восемь витков на стокилометровой орбите – 18 метров в секунду delta-V на поддержание. Незначительно, – Фукуда ответила, не отрываясь от экрана. – Энергопотребление сенсорного комплекса в расширенном режиме – плюс 12 процентов от текущего. Жизнеобеспечению не мешает.

– Дельгадо. Статус группы.

Сержант качнул головой – короткое, скупое движение.

– Семь человек, включая меня. Боеготовность – штатная. Скафандры проверены. Снаряжение для выхода – комплектно. Планшетки с методичкой по работе в нестандартных средах раздал месяц назад. Нильсен прочла дважды, Коста – ни разу, остальные – как положено.

– Медицинский допуск? – Рен повернулась к Обианг.

– У Варма – остаточный тендинит правого плеча. Не ограничивает. Остальные – норма. – Обианг говорила коротко, сухо. – Мне нужна ваша вводная по карантинным протоколам. Если группа Дельгадо работает на поверхности объекта – какой уровень изоляции при возвращении?

– Четвёртый, – сказала Рен. – Полная деконтаминация, двенадцать часов в карантинном боксе. До получения данных о составе поверхности – максимальный.

Обианг кивнула. Записала что-то на своём планшете – быстро, не глядя, как на обходе.

– Хорошо. – Рен обвела мостик взглядом. Четыре лица в синем свете экранов: Хисаши – сосредоточенный, глаза блестят, пальцы уже бегают по данным; Дельгадо – спокойный, профессионально пустой, как человек, который оценил обстановку и ждёт конкретной задачи; Фукуда – над цифрами, в своей стихии; Обианг – внимательная, тихая, записывающая.

Каждый смотрел на Узел Эриды по-своему. Рен это видела. Для Хисаши он был загадкой – может быть, главной загадкой в истории науки. Для Дельгадо – потенциальной зоной операций, пространством, которое нужно оценить, зачистить, обезопасить. Для Фукуды – строкой в балансовой ведомости: расход delta-V на поддержание орбиты, кислород на выходы, ресурс скафандров. Для Обианг – источником потенциальных ран, отравлений, инфекций.

Для Рен – приказом. Она была здесь, потому что получила приказ. Изучить. Доложить. Обеспечить безопасность. Три глагола, которые просто произнести и невозможно выполнить одновременно.

– Выход на орбиту – через два часа. Первые сутки – пассивное наблюдение. Никаких активных действий без моей команды. Вопросы.

Не прозвучало как вопрос. Рен не задавала вопросов, на которые не хотела слышать ответов.

Хисаши поднял палец.

– Один. Спектр поверхности – предварительные данные с зондов показывали аномальные линии в районе четырёхсот нанометров. Если подтвердится – это… ну, это будет очень интересно.

– Определи «интересно».

– Это будет означать, что поверхностный материал содержит стабильные элементы с нехарактерными изотопными соотношениями. Что-то, чего не бывает при естественном нуклеосинтезе. Вообще. Ни при каком.

Он произнёс это с такой интонацией, с какой другой человек произнёс бы «мне только что объявили войну». Глаза горели.

– Конкретнее для тех, кто не астрофизик, – сказал Дельгадо.

– Конкретнее: это вещество не могло быть создано ни одним известным нам природным процессом. Ни в недрах звезды, ни при взрыве сверхновой, ни при слиянии нейтронных звёзд. Вернее… – Хисаши запнулся, подбирая слова, – Оно могло быть создано при сверхновой, но только если параметры взрыва были контролируемыми. Направленными. С точностью, которая…

– Хисаши, – сказала Рен. – Сутки.

Он замолчал. Кивнул. Но Рен видела: он уже не здесь, он в своих моделях, в спектральных линиях, в изотопных соотношениях, которые расскажут ему историю, от которой, возможно, лучше бы не знать.

– Свободны.

Выход на орбиту прошёл без происшествий. Штурманская программа вела корабль по расчётной траектории с точностью, недоступной человеческим рукам, – серия микроимпульсов, каждый длительностью в секунды, каждый стоимостью в считанные метры в секунду. «Вольфрам» скользнул на стокилометровую орбиту вокруг Узла, как лодка, входящая в бухту, – плавно и осторожно. Двигатель замолчал.

Тишина.

Не полная – полной тишины на корабле не бывает. Вентиляция гудела, насосы циркуляции стучали мягким ритмом, электроника шелестела. Но двигатель молчал впервые за четырнадцать часов, и его отсутствие заполнило мостик, как отсутствие боли заполняет тело после долгой болезни. Перегрузка исчезла. Невесомость вернулась – мягко, как сон, – и желудок Рен привычно поднялся к горлу, дрогнул и успокоился. Шесть месяцев – тело помнило. Тело адаптировалось быстрее, чем хотелось.

Рен отстегнула ремни и почувствовала, как позвоночник расправляется. Ощущение, знакомое каждому, кто жил в переменной гравитации: позвонки, сжатые перегрузкой, чуть разъезжались в невесомости, и ты становился на полтора-два сантиметра выше. Иллюзия роста. Иллюзия свободы. Рен оттолкнулась от ложемента и проплыла к станции наблюдения, поймав себя за край консоли. Пальцы легли на панель. Прохладный металл – корабль остывал без тепла двигателя, и система жизнеобеспечения ещё не скомпенсировала.

Она вывела на экран изображение.

Узел Эриды.

Расстояние: сто два километра. Угловой размер: ощутимый. Оптическая камера высокого разрешения показала… камень.

Рен не знала, чего ожидала. Нет – знала. Она ожидала разочарования, и разочарование пришло. Тёмная масса неправильной формы, похожая на огромную картофелину или, точнее, на оплавленный обломок чего-то большего. Поверхность – неровная, бугристая, без выраженных кратеров (это было странно, но об этом пусть думает Хисаши). Цвет – если можно называть цветом то, что видит камера в усиленном режиме – тёмно-серый, почти чёрный, с едва заметным коричневатым оттенком. Вращение: медленное, период около девятнадцати часов. Он плыл в пустоте, как выброшенная вещь.

Двенадцать километров. Рен мысленно наложила масштаб. Примерно как расстояние от центра Берлина до аэропорта. Это был город. Город, плывущий в темноте на краю Солнечной системы, в тридцати годах от своего обнаружения, в двухстах тридцати – от первого запуска термоядерного двигателя, в четырёх с половиной миллиардах – от момента, когда тяжёлые элементы, из которых состоит Земля, были выброшены в межзвёздное пространство взрывами умирающих звёзд.

Или не взрывами. Или не умирающих.

Рен тряхнула головой. Гипотезы – для Хисаши.

– Мостик, фиксация на орбите подтверждена, – сказал штурман – лейтенант Торрес, второй пилот, молодой, молчаливый, и Рен ценила его именно за молчаливость. – Орбита стабильна. Период – 47 минут. Следующая коррекция – через шесть витков.

– Принято. Начать пассивное сканирование по расширенному протоколу.